Этого не могло со мной произойти в этой жизни. Но…
Случайное фейсбучное знакомство с бывшей соотечественницей, ныне парижанкой, да ещё и оперной певицей, внесло нешуточное разнообразие в мою жизнь.

Оказавшись проездом на Елисейских полях, я рискнул позвонить, чтобы скрасить досуг за дружеской беседой. Не повезло, на вечер было запланировано выступление. Без всякой надежды на успех, я поинтересовался:
— А нельзя ли хоть одним глазком?

На секунду задумавшись, моя знакомая ответила вопросом на вопрос:

— А почему бы и нет?

Оказалось, что билеты на концерт давно раскуплены, но мне было обещано проникновение в зрительный зал под покровительством хозяйки сцены.

Я решил не упускать возможность услышать живое оперное пение, хотя совершенно в нём ничего не смыслю. Мы договорились о встрече, и в назначенный час наши пути пересеклись.

Сменив пару линий метро мы оказались в электричке, следовавшей куда-то за город. Я с облегчением и некоторой досадой подумал, что концерт вероятно пройдёт в «сельском клубе» и поэтому нет повода для особого волнения по поводу несоответствия моей скромной персоны статусу мероприятия.

Даже когда мы оказались в излишне респектабельном районе с чередой совершенно нескромных особняков, моё чувство самосохранения, убаюканное щебетом спутницы, дало сбой. Перед одним из них мы остановились.

— Пришли, — сказала дама.

— Приплыли…- обречённо подумал я.

За гостеприимно распахнутыми кованными воротами на просторной лужайке расположился мини дворец. Моя муза бодро зашагала по мощёной дорожке к дому, у крыльца которого вальяжно расположились две огромные немецкие овчарки с внимательным недоверчивым взглядом. Они приподняли головы, потянули носами, запомнили. Да, уйти по-английски не получится…

В доме царила предконцертная суета, сновали распорядители, заносили вино и снедь для последующего фуршета, гремел рояль — полным ходом шла репетиция, к которой немедленно присоединилась моя спутница.

Мне была представлена пара изящных проходимцев (проходили мимо), а затем я был предоставлен самому себе. Вдавившись в кресло в углу кабинета, чтобы не путаться под ногами, я понемногу вникал в ситуацию, в которой так легкомысленно оказался. Прежде, чем покинуть меня, барышня успела сообщить, что это частная вечеринка, посвящённая памяти безвременно ушедшего музыканта. Сегодня собирались его друзья и люди неравнодушные к его творчеству для того, чтобы послушать голоса, почтить память, а заодно поесть и выпить. Всего около пятидесяти человек, я прикинул по стульям, расставленным в гостиной возле рояля.

Любопытство, тем временем, пересилило все мои страхи, и я решил прогуляться по комнатам. В соседней наткнулся на коллекцию старинного холодного оружия, разложенного на комоде. Выше, по стене были развешены рисунки, очень необычные. На одном из них обнаружил подпись автора — Пикассо.

Молитва

Глубокой летней ночью я оказался в московском аэропорту на стыковочном рейсе куда-то в Европу. Прошёл рутинные процедуры выезжающего из страны и оказался в зоне вылета. Времени было предостаточно и я неспеша побрёл в сторону своего гейта.

Обитатели этого постоялого двора вели себя соответственно времени суток — сонно и вяло, и большей частью дремали в обнимку со своей ручной кладью.

Около нужного мне выхода было многолюдно, и я приземлился неподалёку, там собирались пассажиры для вылета в Тель-Авив.

Собирались они достаточно активно, дремать никто и не думал, напротив – все приходящие затевали нешуточную возню, постоянно вскакивали со своих мест, перемещались на другие, обменивались быстрыми репликами или вели неспешные беседы. Было ощущение, что они все давно и хорошо знакомы. К тому же все они были очень похоже одеты и смешно причёсаны.

По бокам голов у всех мужчин свисали пейсы – волосяные колтуны в виде неряшливых косичек или просто наскоро закрученные в сальное веретено. В разные стороны топорщились козлиные бородёнки, большей частью жидкие и непрезентабельные, но это никого не смущало – что выросло, то выросло… На головах громоздились фетровые чёрные шляпы, явно несоразмерные, вероятно, на вырост. Они выглядели дорого, гораздо солиднее их обладателей. Головные уборы бережно снимались и отдавались на сохранение надёжным людям. Под ними обнаружились белые нашлёпки – кипы или ермолки, если на русский лад. Под старомодными потёртыми сюртуками виднелась намотка из широченных тряпичных поясов.

С каждой минутой их становилось всё больше, пространство накопителя уже было заполнено до отказа, а евреи всё шли и шли. Вряд ли это был исход – слишком уверенно и даже развязано вели себя эти люди. Скорее всего это были участники какого-то международного сборища ортодоксов. Или просто приезжали поглумиться над Биробиджаном…

Я оказался в эпицентре столпотворения, со всех сторон был окружён колоритными странниками в своих странных балахонах. На меня неодобрительно поглядывали в ожидании моего места, совершенно незаконно оккупированного. Вероятно, самолёт был ангажирован под этот кагал, и никто вокруг не понимал, что здесь делает этот гой.

Я никому не собирался отдавать ни пяди родной земли и невозмутимо раскрыл на коленях ноутбук, намереваясь поработать. Изначально я выбрал это место напротив огромного панорамного окна с видом на лётное поле, где на фоне светлеющего ночного неба взлетали и садились самолёты. Завораживающее зрелище!

Но я им наслаждался недолго: вдоль всего окна начали выстраиваться эти беспокойные путешественники. Они разматывали свои безразмерные пояса, расправляли их, и те превращались в просторные покрывала, которые набрасывались на голову, создавая таким образом некое подобие домика.

Решив таким образом свою жилищную проблему, они тут же начинали усердно молиться, причём настолько энергично совершали наклонно-пихательные движения, что это больше напоминало групповое изнасилование, чем религиозный обряд.

Повод для молитвы для меня был не ясен поначалу. Возможно, молитва была во славу израильского самолёта, стоявшего за окном — чтобы долететь.

Но моё заблуждение развеял запоздалый козлобородый пейсовладелец затеявший рядом со мной переодевание из мирского в богоугодное. Тряся своей мануфактурой, он вдруг обратил на меня внимание и тоном, не допускающим возражения, заявил, что я должен сейчас же и немедленно выключить ноутбук.

— С хрена ли? — удивился я.

— Солнце встаёт,  — патлатый нетерпеливо дёрнул головой в сторону окна.

— У тебя солнце встаёт, у меня – батарея садится, — кивнул я на гаджет.

Во мне закипало. Мало того, что ортодоксальный иудаизм, повернувшись ко мне задом, заслонил собой восходящее солнце сказочного рассвета, так он же ещё, в лице этого ретивого потомка земляков Христа, пытается ограничивать моё конституционное право на труд!

Малый оказался очень настойчивым и даже попытался помочь мне своими руками закрыть крышку ноутбука, чем окончательно исчерпал лимит моей вежливости на сегодняшний день. Я вовремя перехватил липкие холодные пальцы и командным голосом приказал ему встать в строй и не отсвечивать.

Он выполнил всё в точности, законопатив своей тушкой последнюю щель в частоколе колыхающихся тел. Уходя, он что-то буркнул, зло зыркнув на меня. Наверное, проклял, так как через минуту у меня выпал зуб.

Зуб

Я с недоумением перекатывал во рту невесть откуда взявшийся маленький камушек. И только когда нащупал языком брешь в стройном ряду, то осознал масштаб утраты. Верхний передний, многострадальный. Неделю назад без всякого повода от него откололся здоровенный кусок. Я бережно принёс его в стоматологию с просьбой приклеить на место. Стоматолог, ни секунды не раздумывая, запустил им в мусорное ведро и сказал, что моя задача – это посидеть некоторое время с открытым ртом. Всё остальное сделает он.

В мгновение ока остаток зуба был обточен до состояния пенька и после этого объявлена стоимость изготовления керамической коронки и всех сопутствующих услуг. После получения этой информации сидеть с открытым ртом казалось делом совершенно естественным. Но делать было нечего, без зуба тоже не жизнь…

Через пару дней мне посадили на пенёк изготовленную коронку. Но, то ли клей был просроченный или просто канцелярский, зуб порадовал меня три дня и сегодня отвалился.

Объявили мой рейс, я оставил насиженное место и побрёл на посадку. Настроение было на нуле. Предстояла интересная поездка с многочисленными встречами и моя бомжатская улыбка никак не вписывалась в общую картину.

Я забрёл в туалет, сплюнул злополучный зуб в ладонь, поразмыслил немного и – была не была! – заполнил лунку гелевой зубной пастой и водворил коронку на место. Осторожно потряс головой, потрогал языком – зуб был на месте. Что же, две недели как-нибудь переживу, надеюсь, стоматолог ещё не уволится…

Понятно, что орехи грызть не получится, да и на ночь лучше доставать изо рта, чтобы поутру не играть в золотоискателя. Я поднялся на борт и занял своё место у окна.

Пассажиры заполняли салон самолёта. Измученный бессонной ночью я моментально уснул. Пробудился уже в воздухе от болезненного удара по ноге. Машинально потёр ушибленное место, ещё как следует не проснувшись и плохо соображая – что это было?

Рядом сидела девочка лет шести, ещё дальше у прохода её мама, точная копия дочери. Обе с жидкими белокурыми волосами, тонкими капризно поджатыми губами и поросячьей курносостью, на редкость некрасивы.

Надменный взгляд водянистых глаз сообщал о превосходстве над всем миром. Принцессы…

Малышка оказалась изрядной кривлякой — как только обнаружила, что на неё посмотрели, тут же начала корчить злые рожицы и показывать язык. Особенно удавалась ей гадкая улыбка, с прорехами утраченных зубов. Ей явно было скучно, мама увлечённо тыкала пальцем в телефон. Я некоторое время понаблюдал за дурным ребёнком и отвернулся, намереваясь заснуть. Но не успел.

Новый чувствительный пинок под колено заставил открыть глаза. Навстречу мне глядели наглющие глаза моей маленькой соседки. Интересно, кто её так воспитал? Вероятно, исключительно телевизор. Я состроил огорчённое лицо и погрозил пальцем.

В ответ тупая самодовольная ухмылка. Я обратился к её мамаше с просьбой, чтобы они поменялись с дочерью местами. Не удостоился даже ответа, а лишь уже знакомая ухмылка и жест типа «отвали». Похоже, она решила, что я к ней подкатываю. Но оказался недостоин.

Я вновь откидываюсь в кресле и через полуприкрытые веки наблюдаю, как во вражеском лагере начинается подготовка к атаке. Мерзавка извернулась всем своим тщедушным тельцем, чтобы попасть побольней и поточней. Прицелилась, отвела для удара свою дрыгалку и увидела, что я смотрю на неё в упор. Её ничуть не смутило быть «застуканной» на месте преступления, лишь гримаса досады, что в этот раз не получилось. И снова эта душераздирающая улыбка в стиле Альфред Хичкок.

Я действовал молниеносно и интуитивно. Ощерился по самые дёсны такой же гадкой плотоядной гримасой и выдернул пальцами свой зуб. Результат превзошёл все мои ожидания. Мелкая зараза поняла правильно — это возмездие, следующий зуб вырвут у неё.

Не отрывая от меня расширенных от ужаса глаз, девочка попятилась и вдруг, пронзительно взвизгнув и чуть не опрокинув мамашу, выскочила в проход и унеслась по нему жутко вопя. Курица-мамаша, подхватив с пола выбитый из рук телефон, тотчас рванула догонять свою детку.
И больше я их не видел. Вероятно, они нашли надёжное убежище от злого дяди где-то в хвосте салона, благо самолёт был полупустой.

Испорченный воздух вскоре всосала вентиляция и я получил бонусом за все сегодняшние неприятности персональное койко-место из трёх сидений. Наконец-то я сладко заснул.

Рыба-клоун живет в актиниях. Экстремальная среда для всех остальных, кроме этих мультяшных рыбок. Эти же двое давно уже научились жить дружно и взаимополезно: жгучие щупальца актиний не досаждают клоунам, покрытым смазкой, предохраняющей от ожогов. Рыбки прячутся среди хоботков актиний при любом шухере. И, в свою очередь, выполняют регулярные гигиенические процедуры по месту жительства. Все довольны.

Антикамуфляжный раскрас клоунов выглядит вызывающе и наверняка кого-то раздражает. Но не дайверов. Эти готовы подолгу зависать над гнездом, играть с клоунами, слушать их болтовню. Да-да! Они разговаривают, причём изрядные ворчуны.

А ещё они бывают очень отважными. Когда в актиниях прячется всякая мелкота, взрослые особи крутятся перед носом дайвера, тычутся в камеру или даже в маску.

Верховодит в семье самка, которая производит на свет только самцов. А когда она погибает или умирает, срочно созывается отчётно- перевыборное собрание, на котором, по, неизвестным мне, личным качествам, из мужского коллектива выбирается кандидатура, которой суждено стать женщиной.

Страсти при этом бушуют, надо понимать, нешуточные. Вполне это может
выглядеть примерно так.

— Ну, Петрович, принимай должность!» — изрёк самый авторитетный, вплотную придвинувшись к пухлому интеллигенту. Остальные одобрительно закивали, глумливо хихикая. Но в глаза другу смотреть не решались.

— Да вы что удумали, клоуны?! — всполошился пухлый Петрович. — Да как же так… Да почему же я?! Да мы же с вами вместе к ней в очереди стояли… — кивнул он куда-то в пространство, где ещё так недавно грациозно плавала клоун-Мама, объект вожделения всего мужского населения, от мала до велика.

Она регулярно приглашала «под пеньюар» очередного счастливца. Остальные ждали и завидовали фавориту.

— Все стояли, ну и что ж с того? — заметил кто-то резонно.

— Да не нервничай ты так-то! Тебе рожать скоро… — успокаивал друг.

Петрович сник, но в душе ещё надеялся, что это недоразумение скоро как-то разрешится само собой. Зря!

— Теперь, Петровна, тебе в очередях мучаться не придётся? — притворно вздохнул Авторитет и подытожил:

— Теперь мы к тебе в очередь встанем…

И бодро добавил:

— Чур я первый! На правах старого друга.

Оглянулся на братву, никто не возражал.

— А ну-ка, придержите его, мужики, чтобы не трепыхался, пока во вкус не вошёл…

Это, конечно, фантазии старого циника… Но ведь как-то оно всё же случается!

Сегодня ветрено. Канарские сосны шумят над головой и сыплют сухими иголками, устилая покрытую зелёным мхом землю. Я, сидя на корточках, машинально стряхиваю их с горки камней, старательно уложенных передо мной. Здесь похоронен мой близкий друг — бигль Боня.

Первенец

Он появился внезапно в моей жизни, которая в какой-то момент вступила в чёрную полосу. Так иногда бывает, наверное, у каждого. Здесь главное вовремя сориентироваться и начать двигаться поперёк этой полосы, а не вдоль.

Я с надеждой ждал, когда мироздание прекратит испытывать меня на прочность и переключится на кого-нибудь ещё. Постепенно накрывало чувство одиночества и это было странно — вокруг меня всегда кипела жизнь, моя семья тогда ещё с интересом и сочувствием смотрела, как я бьюсь со своими проблемами.

Каким случаем занесло меня на «собачью» страничку в интернете я не знаю. На меня смотрела уморительная лукавая мордаха щенка бигля. Несколько фото сопровождало объявление — продаётся… от грамотных заводчиков… богатая родословная… До сих пор я был далёк от собачьего мира, хотя собак любил всегда и в детстве упорно обрабатывал родителей на предмет «завести друга», но не преуспел на этом поприще.

В этот раз решение было за мной и оно пришло быстро, уверенно опередив здравый смысл. Телефонный звонок, уверения, как мне повезло, оплата и — через пару дней я встречал на вокзале доставленное с оказией моё сокровище. По документам он звался Hanky-panky (мошенник), что вполне соответствовало его характеру. Для удобства обращения щён был наречён звучной кличкой Хэнк — так звали одного из бандитов-неудачников в рассказе О. Генри «Вождь краснокожих».

Его продажа слегка затянулась, ему стукнуло уже четыре месяца, за которые щенок приобрёл некоторые привычки, с которыми мне предстояло бороться. Так, оказавшись в квартире и едва обнюхав территорию, он расположился на диване перед телевизором и был чрезвычайно доволен свалившимся на него интерьером.

— Пива принести? — поинтересовался я.

Хэнк сарказма в моём голосе не уловил, сладко потянулся и даже вроде бы кивнул. Я стащил любителя диванов на пол. Он возмущённо уставился на меня: «Ты что, совсем уже?! Я ж благородный, мне на полу нельзя».

— Ещё как можно, Ваше Благородие. И впредь происхождением прошу не козырять, в этой стране за такое, было дело, и расстреливали…

Пёс, огорошенный таким вопиющим негостеприимством, растерянно побрёл по квартире в поисках достойного места под солнцем. Вскоре такое нашлось на столе, сервированном к обеду. Но праздник опять был испорчен неприятным окриком «Нельзя!» и скоростным спуском на пол.

Тинейджер был обескуражен. «Вот попал так попал… Не повезло с хозяином. Ну никакой личной жизни…»

С туалетом мы разобрались достаточно быстро, малыш всегда чётко демонстрировал свои желания — главное было не прозевать хозяину. Закрутился волчком — пелёнка всегда наготове. А вскоре и освоил связку «дверь — прогулка — туалет». Трётся у порога — значит, откладывай все дела и поспешай на улицу.

А там всё самое интересное — новые запахи под каждым кустом, новые знакомства, первая привязанность — соседская догиня, с обожанием смотревшая на юного бигля. Любовь не по размеру.

На детской площадке весёлая возня: все псы в куче, не взирая на пол. Мой вместе с нескладным риджбеком гоняются за мячиком, забавно толкаются, беззлобно тявкают друг на друга. Придёт время и эти приятели детства будут «заклятыми друзьями». Но об этом позже.

А пока целый месяц абсолютного счастья общения с моим питомцем. У нас сразу возникло взаимопонимание и, несмотря на взбалмошный и своенравный характер (и мой, и его) мы нашли общий язык. Эта была взаимная любовь без всяких условий. Хэнк следовал за мной хвостиком повсюду. В машине он устраивался на переднем сидении, не уступая ему никому — все попытки выселить его оттуда пресекались серьёзным, не по возрасту и размеру, рычанием. При первой же возможности мой штурман пристраивал свою ушастую голову на сгиб моего правого локтя, и мне приходилось рулить одной левой. Правая была занята рычагом кпп и любвеобильным другом. Так мы и ехали в обнимку, пока дорожная ситуация не заставляла меня убрать руку на руль. Щён терпеливо ждал, когда рука освободится и укладывался снова.

В целом, нрава он был весёлого и благодушного, к случайным людям относился доброжелательно, но без панибратства. О том, что у моего питомца всё-таки есть свои представления о неприятных людях, я узнал, остановившись по требованию дорожного инспектора.

Он и на мой взгляд был на редкость противным. Я передал ему в окно машины документы для проверки, но когда в проём опущенного стекла протиснулась его потная и вонючая, кумачового цвета физиономия с плутовато бегающими маленькими глазками, мирно дремавший на штурманском месте Хэнк вдруг с глухим рычанием привстал и бросился на врага с явным намерением защитить меня от беды — зубы щёлкнули прямо у сизого носа инспектора. Мой щенок преобразился, таким я его ещё не видел. Я едва успел его перехватить.

Полицейский проявил удивительную для такой комплекции прыть, он очень вовремя отпрянул от машины, лицо его из красного стало серым. Толстяк был явно напуган и обескуражен, какое-то время он соображал, какой следует взять тон, чтобы не потерять своё вновь порозовевшее лицо.
— Что, охотник? — кивнул в сторону, как ни в чем не бывало, лежащего на своём месте пса. Хэнк выполнил свой собачий долг, защитил свою территорию и хозяина и теперь с самодовольной мордой спокойно наблюдал за ситуацией. А я с удивлением взглянул на своего любимца по-новому.

— Охотник, — нехотя буркнул я всё ещё маячившему за окном персонажу. Он был жалок и от него сильно воняло потом.

— А на кого охотитесь то?, — скривил в желтозубой усмешке слюнявый рот.

— Да на козлов! — выпалил я, глядя в упор на постового.

Инспектор совсем обмяк, пухлые губы его сложились в «обиженку», ему самому не терпелось поскорее расстаться с нами: один облаял ни за что, другой оскорбил при исполнении, да так что и не прикопаться…

— Езжайте, — процедил блюститель, осторожно протягивая в окно документы, так ни разу не взглянув на них.

— А ты молодец! — уважительно произнёс я вслух, когда мы отъехали.

— Сам знаю. Со мной не пропадёшь, — мой друг взглянул на меня и понимающе шевельнул хвостом.

Беда пришла тёплым майским вечером. Мы вышли «на раён» прогуляться. На площадке для молодняка — уже привычная толкотня разнопородных и разнополых четвероногих. Хэнк радостно влетел в гущу событий, затеял возню с собратьями — в собачьей тусовке он был «в уважухе».

Я подошёл к своей стае хозяев и включился в собачьи разговоры, не выпуская из вида своего подопечного. Внезапно Хэнк дал пару кругов по поляне и устремился прочь на максимальной скорости. Это было так неожиданно и необычно, что я даже растерялся. На мой окрик вслед он не отреагировал, продолжая удаляться. Я бросился за ним. Он уже скрылся с глаз, поэтому я бежал по направлению, которое совпало с курсом на наш дом. Я надеялся найти его у подъезда, но там было пусто.

— Сюда! Он здесь! — услышал я женский крик. Это была продавщица из магазина в нашем доме, нас там хорошо знали.

Я с облегчение выдохнул — больше всего опасался, чтобы его не сбила машина во время бега. Но я рано радовался. Когда я вбежал в магазин, то застал Хэнка под прилавком, его трясло и он не сразу узнал меня. Я потянулся к нему, пёс зарычал, что было совершенно невероятно. Я сгрёб его в охапку, он пытался вырваться и даже укусить, но силы оставили его. Было видно, что щенок крайне напуган.

Я прижал его к себе, заговорил с ним спокойно и ласково, пытаясь вывести его из этого стресса непонятного происхождения. Хэнк смотрел на меня мутным взглядом, до сих пор не узнавая. И тут я впервые ощутил исходящий от него отвратительный запах смерти. Сердце моё сжалось в предчувствии большой беды. Я нёс его домой на руках. Постепенно дрожь стихла, собачий взгляд прояснился и я почувствовал, что щенок лижет мне руку. Дома щенок уснул беспокойным сном, куда-то бежал во сне, шевеля лапами, лаял, вздрагивал. Я присел рядом, осторожно погладил, питомец сразу замер, успокоился.

— Что это было, кроха моя?.. в сотый раз задавался я вопросом.

Впрочем, гадать было бессмысленно. Я не понимал причины и природы этого события, но очень надеялся, что оно не повторится. Но утром в спальню ворвался младший сынишка и прокричал с порога: «Папа, Хэнку плохо!».

Было видно, что мальчик очень напуган. Я вбежал в гостиную и увидел на полу выгнувшегося дугой Хэнка. Он судорожно сучил ногами, глаза закатились, сверкая белками, из оскаленной пасти хлопьями слетала пена. Эпилепсия. Это стало понятно сразу, даже такому неспециалисту, как я. Но откуда!!! Меж тем щенок вдруг пришёл в себя, мутным взглядом глядя в никуда. Я потянулся к нему, то тот вдруг шарахнулся в сторону, заметался, натыкаясь на мебель, забился под стол и завыл тоскливо и безнадёжно. Я приблизился, намереваясь извлечь его из его убежища, но этот совсем ещё щенок, пяти с небольшим месяцев от роду, принялся отчаянно защищать себя от неведомой опасности. Он бросался вперёд, щёлкая зубами, как будто на кону стояла его жизнь. Он падал, поскальзываясь на своём, вытекающем страхе. Он не узнавал меня, я для него сейчас был смертельный враг. Я отступился, давая ему успокоиться.

Через какое-то время, показавшееся вечностью, Хэнк выбрался из-под стола и, пошатываясь, подошёл ко мне. Опять пахнуло смертью. Он, похоже, и сам не понимал откуда он вернулся, и что здесь произошло. Он поднял на меня виноватый взгляд полный вопросов. Кто как не любящий хозяин, сильный и добрый, мог бы объяснить ему, что происходит…

Следующий месяц прошёл в каком-то дурмане. Я таскал своего питомца по всевозможным светилам ветеринарии, каждый раз делая и повторяя всяческие анализы по требованию специалистов. И всякий раз зарождалась надежда, убиваемая очередным приступом, которые только учащались и доходили до пяти в день. Организм щенка уже не справлялся с этой дьявольской нагрузкой, раз за разом убивавшей его. Все препараты назначаемые каждым специалистом и с возмущением отменяемые следующим (с назначением новых), не приносили видимого результата. Почему?! Я задал этот вопрос пожилому ветврачу, с которым пересеклись, практически, случайно.

— А вы ещё не поняли? — с горькой усмешкой удивился он и пояснил, помедлив, — Это вы любите вашего питомца, а они…, — старик мотнул головой куда-то в сторону.  — Они любят ваши деньги.

Я об этом как-то не задумывался, хотя отмечал про себя несуразность иных счетов. Мне было важно спасти друга, деньги здесь были ни при чём.

— А диагноз здесь лежит на поверхности, — продолжил ветеринар. — Это генетический сбой, результат деятельности других людей, тоже беззаветно любящих деньги.

Я понял, что он говорит о заводчиках и выложил изрядно замусоленный пакет документов, в том числе родословную. Он мельком взглянул и опять печально усмехнулся. После нескольких минут поиска в интернете ему повезло извлечь из недр сайта заводчиков «черновые» родословные, в числе которых была и моя. И она существенно отличалась от сопровождавшей щенка.

— А вот такие вязки недопустимы, — обвёл на распечатке целых три пункта. — Назначенными препаратами из него делают полуовощ. Длиться это может неопределённое время, пока не откажет сердце во время очередного приступа. Так что подумайте, стоит ли мучить его. И себя, — добавил он.

Я вышел из кабинета совершенно оглушёный. Хэнк ковылял за мной неуверенной «коняжной» походкой, приподнимая лапки, и смотрел на меня виноватым взглядом: «Вот, хозяин, каким я стал…».

Бегать он уже не мог, только бродил, понурив голову.

Я до сих пор не знаю, правильно ли я поступил. Прошло уже пятнадцать лет, а я мучаюсь этим вопросом. Несколько дней я не мог принять это решение.
Я внёс на руках родное существо в кабинет умерщвления в каком-то анабиозе. Ему ввели снотворное, он уснул. В этот момент меня, вопреки всякой логике накрыла волна отчаяния, ещё немного и будет поздно, но пока ещё можно спасти! Я припал к собачьей морде, целуя её и заливая слезами.

— Хэнк, ну как же так?! Прости…

— Хозяин, вам пора. Вам здесь не место, — дородная тётка в клеенчатом фартуке оторвала меня от лежанки и вытолкала за дверь.

Это «Хозяин» до сих пор звенит у меня в ушах.

Я не помню, как доехал до дома. Домашние не задали ни одного вопроса, всё было предельно ясно. Они тоже были измучены событиями последнего месяца. Мне трудно было успокоиться, я продолжал корить себя, что совершил непоправимое. Пройти по двору, где гуляли бывшие друзья Хэнка, было пыткой. Я запирался у себя в кабинете и беззвучно рыдал, прикусив руку, чтобы не слышали дети. Я и помыслить не мог, чтобы начать искать замену своему любимцу. Но…

Выбрал

Ровно через неделю после смерти Хэнка на экране компьютера возникло жизнерадостное объявление: «Ура!!! Сегодня появились на свет восемь замечательных щенков-биглей!» и фото, на котором рядком лежали аппетитные котлетки. Я и не разглядел их как следует, мешали набегающие слёзы. Заныло сердце. Подумалось с тоской: «Надеюсь, их хозяевам повезёт больше, чем мне».

Через какое-то время я случайно открыл сохранившуюся вкладку на компьютере: та же компания, но уже зряче-ползающая. Было видно, сколько трудов стоило собрать их на фотосессию.

Моё внимание привлёк щенок с узкой белой полоской со лба к носу. У остальных полосы были широкими. «Симпатяга…», — подумал я отстранённо и выключил компьютер.

А ночью он приснился. Именно этот, с узенькой полоской, а не Хэнк, о котором я думал и тосковал до слёз. Я сел в темноте на кровати, задумался. Вряд ли я смогу полюбить его больше, чем моего «первенца». И никто не даст забыть, вытеснить из моего сердца Хэнка. Но, возможно, в нём найдётся местечко ещё для одного…

Утром я позвонил по телефону, указанному в объявлении. Молодой женский голос ответил, что разговаривать долго нет возможности, лучше приехать и посмотреть всё на месте. Помедлив, добавила: «Знаете, нередко видела, что щенок сам выбирает себе хозяина».

В назначенное время я переступил порог обычной городской квартиры. Хозяйка, молодая женщина, пригласила меня в небольшую комнату, где по всему её пространству рассредоточились пушистые комочки. В глазах зарябило от пёстрой биглиной раскраски. Я осторожно, чтобы никого не придавить ненароком, присел на пол оперевшись на стену. «Своего» я увидел сразу, он держался на отшибе, задумчиво смотрел на возню собратьев. Мы встретились с ним взглядом, и он направился ко мне, неторопливо, но уверенно. Пока он проделал свой путь, двое щенков уже забрались ко мне на колени. Я не решался убрать пришельцев, чтобы расчистить путь «своему», но это и не понадобилось. Он разобрался и сам, быстро и без суеты вытолкав «за ковёр» одного и повернулся к другому. Тот оказался понятлив и удалился сам. После этого щенок ткнулся в мою руку, (меня как током пробило от прикосновения мокрого носа), лизнул палец и улёгся. Выбрал… Я взглянул на хозяйку.

— Всё, как вы сказали, — как можно спокойнее, сдерживая волнение произнёс с некоторым усилием.

— Да, вижу… Но, к сожалению, он не ваш. За него уже внесли залог сегодня утром. Вы опоздали, — печально подытожила она.

Выглядела она расстроенной. Щенок на моей ноге освоился совершенно и даже, кажется, уснул. Во всяком случае, он лежал не шевелясь, прикрыв глаза, лишь изредка поводя своими бархатными ушами. Я не хотел его беспокоить, время позволяло. Так мы провели какое-то время, пока щён не завозился и ноге стало горячо.

— Ну вот он меня и пометил. Как мне сейчас без него? Может получится что-то сделать?

Хозяйка только сокрушённо вздохнула и покачала головой.

Прошло около полутора месяцев. Я ехал в машине по каким-то делам, когда пришёл вызов на мобильный.

— Вы меня помните?», услышал я знакомый женский голос.
— Конечно.
— Я уже начала отдавать щенков своим хозяевам. Осталась пока пара неоплаченных, но вокруг них такой ажиотаж, их непременно скоро заберут. Может вы заедете ещё раз взглянуть на них. Они очень славные.

Я понял, что нахожусь рядом с её домом, так получилось.

— А ТОТ щенок ещё у вас?, — мне почему-то нестерпимо захотелось его увидеть.
— Да, но…
— Понимаю. Я сейчас буду.

Я позвонил в дверь, и она сразу распахнулась. Лицо женщины просто светилось.

— Вы знаете…, — взволнованно начала она, даже не поздоровавшись. — Буквально минуту назад позвонил.., — она запнулась, — и отказался от ВАШЕГО щенка!

Она была потрясена не меньше меня.
— Как вы это организовали? — почти серьёзно спросила девушка.
— У меня связи по этой части на самом верху,  — уверенно сказал я.

Боня

Щенок по паспорту был Байрон Дорсет. Не хухры-мухры… Но звать его по официозу — это , как минимум, привлечь внимание властей и бросить вызов общественности. Поэтому его звучное имя закамуфлировали под Боню. Позже я узнал, что под такой же кличкой числится какая-то гламурная дива. Но они не родственники, просто совпадение. Был ещё вариант — Беня, но это уж совсем как-то по-еврейски, хотя мы со щенком совсем не антисемиты.

Мордаха у бигля была по детски милой, но глаза — умные, серьёзные. Он внимательно изучал всё вокруг себя и делал свои выводы. К примеру, Боня выстроил по своему разумению иерархию в той семье, где оказался. Со мной всё понятно — царь и бог, номер один. Большая белая женщина, регулярно подсыпающая еду в миску — поставщик продовольствия — номер два. В старшем сыне — неврастеничном 12-летнем подростке щенок своим тонким чутьём ощутил опасность и благоразумно решил не связываться с ним и не искушать судьбу. Следующим в этом табеле о рангах Боня назначил себя, а уж потом младшего 8-летнего сынишку.

Сначала это выразилось в полном нежелании подчиняться и проходить курс дрессировки, задуманным младшим. Если тот упорствовал, то в ход шли зубы и укушенный, вопя от возмущения, жаловался на самый верх, прося содействия в пересмотре его статуса.

Чтобы их подружить, я отправил их на совместную прогулку, предварительно подробно проинструктировал, кто и что должен делать. Задачей самого младшего в этой связке было сходить в туалет всеми возможными способами. А конвой должен был вести себя разумно и доброжелательно.
По истечении часа, сладкая парочка вернулась обратно. Ребёнок выглядел расстроенным.
— Ну и что произошло на этот раз?
— Да в том то и дело, что ничего!, — со слезами в голосе ответил сын, — Он НИЧЕГО не сделал!

Щенок между тем пританцовывал у двери, всем своим видом показывая, что ему позарез надо обратно. Я перехватил поводок, и мы пулей вылетели из подъезда. Добежали до ближайших кустов, и тут уж Боня не сплоховал — выложил всё по полной.

— Неплохой результат, — впечатлился я.  — И объём и цвет, а главное скорость!

Боня, похоже, тоже был доволен, что успел.

— А чем тебя предыдущий провожатый не устроил? — приступил я к допросу.

Щенок только глянул исподлобья и отвернулся. И тут меня осенило:

— Так это ты водил младшего брата на прогулку, а не он тебя?!

— Ну наконец-то дошло…- пес облегчённо вздохнул и шевельнул хвостом.

Вожак стаи

В четыре месяца отроду был объявлен общий сбор всего потомства. Хозяевам нетерпелось померяться эээ… тщеславием. Мы с Боней этой дурацкой болезнью не страдали, но на подросших братишек-сестрёнок взглянуть было любопытно.

Стоял конец октября и было уже морозно: с утра лужи покрывались хрустким ледком. В парке собралось всё благородное семейство, включая папу-маму. Сука с ужасом взглянула на детей, вероятно решила, что сейчас их будут возвращать. Это была довольно блеклая и худая собачатина, машинка для рожания. Папа, напротив, был ярким, упитанным и холёным, чемпион всего на свете, красавец мужчина. Он был занят собой и на своих отпрысков не обращал ни малейшего внимания. Ну с кем не бывает?

Малыши сбились в кучу, затеяли детскую возню. До взрослых кобелиных драк было ещё далеко. Кто-то запустил в игру мячик, и у молодняка появилась цель — догнать и отобрать. Все старались на совесть, забыв про хорошие манеры, никак не способствующие конкурентной борьбе. Хозяева подбадривали своих питомцев и шумно радовались краткосрочной победе своего.

Боня тоже принял участие в догонялках, но в свару не лез, чего-то выжидал. Вероятно у него был собственный план. Я словил несколько насмешливых взглядов и даже едких замечаний на тему «каков хозяин, такой и …».

Меж тем один из хозяев, принявший роль ведущего в собачей игре, слишком усердно запустил мячик, и тот, отскочив, плюхнулся в небольшой пруд. Всё собачье сообщество растерянно сгрудилось на берегу, с тоской наблюдая уплывающий мяч. Тёмная, холодная вода выглядела непривлекательно. Боня неспеша подошёл к компании, но не задержался там. Протиснувшись меж суетящимися и поскуливавшими собратьями, спокойно вошёл в воду и поплыл. Я мельком взглянул на притихших коллег. Выглядели они не очень. Язвительность улетучилась.

Мой питомец меж тем вернулся на берег, выплюнул добычу и отряхнулся, обдав брызгами родственников. Никто не посмел попытаться отобрать лежавший перед Боней мяч. Вожак стаи был определён. Это поняли все. Добил честнУю компанию мой питомец, когда поднял свой трофей и принёс его мне. Взгляну снизу вверх: «Это тебе, хозяин». Я опустился на корточки, приласкал своего друга и тихо сказал: «Да, Хэнк прислал себе достойную замену…

Хозяин, мы не плаваем

Любовь Бони к водоплаванию закончилась через пару недель после неприятного случая. Мы гуляли на пустыре возле устья Невы. Берег был застроен старыми гаражами и выглядел не ухоженно — то, что надо для собачей прогулки. Спуск к реке был пологим, вода плескалась у самых ног, подмывая глинистый край. Боня, закончив обнюхивать очередную метку, вдруг двинулся к воде, остановился у кромки, полакал и шагнул вперёд. Я совершенно не ожидал от него этого, погода не располагала к пляжному отдыху от слова «совсем» — было ветрено, пролетали заряды снега. Я пытался дотянуться, чтобы выдернуть друга, но течение подхватило и понесло его, отдаляя от берега. Щенок отчаянно молотил лапами под водой, глубина здесь была внушительной и не позволяла нащупать дно. Я уже скинул верхнюю одежду и обувь, собираясь присоединиться к купанию, но тут завихрение течения понесло Боню к берегу, да и усилия щенка не остались напрасными. Я дотянулся до ошейника и вытянул пловца. Мокрый и испуганный он дрожал всем телом. Я закутал его в куртку и прижал к себе, почувствовал как бешено колотится собачье сердце.

Запомнил этот случай и не только я, как выяснилось. Уже поздней весной на прогретом пляже Финского залива мой друг наотрез отказался войти в воду. Все мои попытки заманить его туда своим примером оказались напрасными. Я не отставал, надеясь, что он войдёт во вкус, когда поймет, как это здорово — плескаться в тёплой воде.

Я относил его на глубину и осторожно отпускал и подбадривал, находясь рядом. Боня не сопротивлялся и не вырывался, но, раз за разом, плыл по направлению к берегу. Впоследствии он преодолел свой страх и даже плавал за брошенной в воду игрушку. Но без излишнего энтузиазма, только из уважения. И не более двух раз к ряду, на третий я плыл уже сам.

Красиво вошёл

Когда Боне исполнилось полгода, я впервые оставил его. Семья запросила отпуск на тёплом море. Я созвонился со своей доброй собачьей феей и попросил присмотреть за моим подростком. Она с готовностью откликнулась, в назначенное время мы прибыли в загородный дом, где моему питомцу предстояло провести зимние каникулы.

Я, наверное, выглядел расстроенным, потому как хозяйка вдруг начала меня успокаивать: «Не переживайте, в такой компании он не заскучает! — кивнула она в сторону двух взрослых биглей, выглядевших по сравнению с Боней матёрыми львами. Одного я уже видел однажды, это был маститый папа, напрочь забывший о своих детях. Второй, выглядел тоже внушительно, под стать первому, и оказался дядей. На щенка оба маэстро взглянули мельком и снисходительно — не интересно, малолетка, не конкурент.

Мной, однако, хозяева двора заинтересовались. Я был благосклонно обнюхан (хорошо, что не помечен) и допущен ко двору. Но один из старожилов решил уточнить свой статус, если вдруг кто не понял, и встав на задние лапы, передними опёрся на меня. На собачьем языке это значит «Я здесь главный».

Растерянно озиравшийся до того момента Боня, с глухим рычанием метнулся защитить хозяина от постороннего посягательства, сбил с ног и повалил матёрого родственника. «Совсем как Хэнк, как тогда, с гаишником…», — успел подумать я.

Атака щенка была настолько стремительной и яростной, что, не успев осознать свой позор, старожил скрылся из вида. Второй благоразумно предпочёл не вмешиваться: сделал вид, что его не касаются чужие разборки. «Красиво вошёл в камеру…», — восхищённо протянула хозяйка. Теперь я был спокоен за своего питомца.

Битва

В последствии я неоднократно мог убедиться в бойцовских качествах этого представителя совсем не грозной породы. По своей натуре Боня был очень дружелюбным, совершенно неагрессивным, с устойчивой нервной системой. К примеру, он не обращал ни малейшего внимания на всякую мелочь, захлёбывающуюся злобным лаем в его адрес, и мог спокойно пройти в метре от микро монстра, даже не повернув головы.

Зато если на горизонте показывался кобель правильного размера, то мой спутник всегда искал повод замедлить шаг, и, не выпуская из внимания потенциального соперника, тщательно вынюхать территорию. При малейшем проявлении агрессии Боня издавал протяжный утробный вой и медленно шёл на сближение. Даже если противник был крупней и сильней, мой пёс никогда не уклонялся от схватки, восходя на свою собачью Голгофу.

И никогда я не видел его лежащим на спине, поджавшим хвост. Я никоим образом не провоцировал собачьи бои, потому что такой же пацифист, как и Боня. В разумных пределах, конечно. Не медля ни секунды, я вмешивался в собачьи схватки, безжалостно распинывая дерущихся.

Однажды и сам попал под раздачу. На собачьей площадке к Боне потянулся крупный метис овчарки и ещё чего-то там. Мой пёс тут же натянул поводок навстречу. Причём хвосты у обоих работали как вентиляторы, изображая дружескую встречу. Меня таким трюком провести было уже нельзя, но не успел я высказать свои опасения, как девочка-подросток, державшая своего лохматого двортерьера, ослабила поводок. Через мгновение оба бойца уже сшиблись в вожделенной схватке, вгрызаясь друг в друга. Растащить их на поводках не получалось, так как они зацепились карабинами у самых ошейников и были обречены на битву на короткой дистанции до полного изнеможения. Этого я допустить не мог и улучив момент, отстегнул карабин поводка от ошейника.

Этого момента хватило, чтобы быть прокомпостированным зубами псины, которая тут же получила по морде увесистый пендель и отлетела в сторону, увлекая за собой хозяйку, крепко державшую поводок.

Боня было ринулся добивать врага, но был остановлен резким окриком. Он нехотя повиновался, хотя победа была так близка… С руки изрядно подтекало, расцвечивая снег красным.

В поликлинике мне посоветовали выяснить насчёт бешенства укусившего.

— Вряд ли он сознается, хотя выглядел не совсем адекватно. Да и найти его быстро не получится, не исключено, что пустился в бега, — печально резюмировал я.  — Пока кусаться не тянет, а там посмотрим…

Отбил охотку

Однажды в Боне проснулся охотничий инстинкт. И не самая привлекательная его часть, которая заставила меня содрогнуться от отвращения.

Гуляя на пустыре, мы обнаружили полуразложившийся труп собаки. Точнее, сначала его унюхали, а потом и увидели зрелище, которое лучше не описывать, чтобы не раздражать эстетов. У Бони, как выяснилось, было своё понимание прекрасного, поэтому он галантно пропустил меня вперёд.

Я ускорил шаг на задержке дыхания и когда, наконец-то, достиг свежего воздуха и оглянулся в поисках друга, то обнаружил его распростёршимся на дохлятине и самозабвенно елозя всеми частями тела по мерзко пахнущим останкам.

Меня передёрнуло от этого открытия и от предвкушения общения с этим гурманом. Я издал чудовищный рык, на который Боня не обратил ни малейшего внимания, он был в парфюмерном экстазе. Мне пришлось ждать, пока не закончится это чудовищное спа.

К горлу подкатил приступ тошноты — это подошёл мой друг. Он всегда чувствовал моё настроение и был очень огорчён, что хозяин почему-то не в духе. Торопиться было уже некуда, я постарался погасить эмоции и попытаться мыслить рационально. Задача была простая — доставить пса в квартиру, не нарвавшись на скандал. В голову ничего путного не приходило, кроме как раздобыть мусорный гранд-пакет и в нём занести в дом это вонючее животное. Вот только где? Зайти в строительный вместе нереально, оставить на привязи снаружи — первый же дворник прихлопнет лопатой и будет прав…

С этими невесёлыми мыслями мы двигались по направлению к дому, старательно обходя приличных людей. Неприличные отскакивали сами, крестясь и матерясь одновременно. Двор был пуст и это было на руку. Я молил Бога, чтобы не встретить соседей в парадной. Приоткрыл дверь — никого! Теперь лифт, он удачно оказался на месте.

Мы ворвались в коробку, которая тут же наполнилась удушающим смрадом. Нажал кнопку, дверь никак не закрывалась, тянулись бесконечные секунды, наконец она двинулась. И в этот момент распахнулась входная, и на площадку впорхнуло эфемерное существо — соседка сверху. Увидев меня в проёме закрывающейся двери, она просияла и невероятно ловким движением всандалила свой лаковый сапожок в щель раздвижухи.

Стоп-кадр. Это была милая, очень привлекательная молодая дама, безупречно ухоженная. Похоже, я был ей интересен. Мы нередко пересекались во дворе и лифте, и наши разговоры становились с каждым разом всё более продолжительными и увлекательными. В предыдущую встречу она поведала мне про подтекающий кран и вкусные пирожки, которые она печёт. В общем, наклёвывалась интрижка. Боню она называла «милая собачка» — это было единственное, что меня раздражало при общении с ней.

Створки двери лифта раздвинулись, впустили прекрасное создание и тут же сомкнулись. Меня на секунду обдало изысканным ароматом, но привнесённое ранее Боней зловоние без труда одержало верх над известной парфюмерной компанией. Лучистый взгляд и лучезарная улыбка предназначались, определённо, мне. Я тоже вымученно оскалился в ответ и так и стоял с глупой улыбкой на лице, наблюдая стремительную трансформацию внешности моей избранницы. Её лицо сначала стало крайне удивлённым, потом на нём отразилась вся гамма отвращения, паника, отчаяние, пограничное с невозможным. Чудесным образом вся красота и молодость куда-то делись, передо мной было нечто крайне непривлекательное и неопределённого возраста. Макияж на лице смотрелся отдельно и лишь усугублял общее впечатление. Моя замороженная улыбка, вероятно, выглядела издевательски. Дама вдруг громко икнула, её душили спазмы.

«Ну, девочка, соберись. Не хватало ещё быть облёванным, для полного счастья», — подумал я, мечтая лишь об одном — поскорее доехать до своего этажа.

Никогда ещё лифт не ехал так медленно. Но всё когда-то заканчивается и вот мы с Боней пробкой вылетели на свежий воздух, оставив попутчицу в полуобморочном состоянии.

— Надеюсь, ты уже понял, что изгадил мою личную жизнь?
Пёс тяжело вздохнул, но, кажется, с облегчением.
«Ну, может это и к лучшему…», подумал я, вспоминая чудесное превращение Принцессы в Бабу Ягу.

В квартире Боня вдруг перехватил мой задумчивый взгляд направленный на стиральную машину и шарахнулся в душевую кабинку, куда, обычно, его нужно было ещё уговорить зайти. Выглядел он при этом крайне обеспокоенным. Я лишний раз убедился, насколько хорошо он меня понимал.

Я разделся догола, отправив всю свою благоухающую одежду в стиралку, собрал весь запас шампуня и шагнул в душевую кабинку.

Заклятый друг

Врагов Боня выбирал себе тщательно, кто попало на эту почётную роль не подходил. Враг должен быть хорош собой, не глупый и большой. При таком враге и на тебя взлетает цена. Главное, чтобы все в округе знали, что это ТВОЙ личный враг. Только твой и ничей больше. Такого найти — это везение нужно. Как пелось в одной песенке :
«Нет друзей на свете лучше,
Чем заклятые враги!»

Но подходящий враг долго не находился, кастинг затянулся, время от времени тренировались на кошках. Но это так, не всерьёз, баловство одно. Да и хлопотно с такими враждовать — престижу никакого, а урон могут нанести нешуточный. Будешь потом, как земляк адмирал Нельсон, без глаза ходить.

Но повезло, во дворе появился коне корсе. И не просто появился, а приехал из самой Италии, где его свирепые предки бились с гладиаторами и не всегда им проигрывали. Щён был крупным, по-детски неуклюжим и крайне жизнерадостным. Он с восторгом ринулся к новому другу Боне, правда чуть не стоптал его на радостях. И мой пёс принял малыша, вдвое превосходящего его по размеру уже в этом нежном возрасте. Боня вообще очень избирательно подходил к выбору не только врагов, но и друзей. Панибратства не допускал, общался с ограниченным кругом приятных ему особей. И было видно, что Боня позволяет своему новому приятелю гораздо больше, чем остальным. По малолетству ему прощались многие огрехи и шалости, за которые другие бы огребли по полной.

Хозяин великана, с которым мы поневоле проводили изрядное количество времени — брутальный, интеллигентный мужчина — держал своего питомца в разумной строгости, воспитывал умно и бережно. Мы все четверо были довольны друг другом.

Так случилось, что разъехавшись в отпуска, мы не виделись несколько месяцев. И вот однажды на прогулке, свернув за угол, мы нос к носу столкнулись с нашими приятелями. Но знакомым выглядел только один. Второго было не узнать — он стал просто огромным, налился мышцами, раздался в груди, настоящий монстр. Увидев Боню, он рванул к нему, басовито гавкнув, чуть не выдернув руку хозяину. Боня, похоже, не узнал лучшего друга, сначала шарахнулся от неожиданности, потом взвыл и бросился в атаку.

Хорошо, что в этот момент он был на поводке, я едва успел перехватить бойца. Даже на коротком поводке Боня продолжал рваться в бой, злобно хрипя, сдавленный ошейником. Это привело в замешательство великана.
— Ты что, не признал? Это же я — твой друг!», — говорил его взгляд.
— Ты мне больше, чем друг, — прохрипел грозный бигль. — Ты мне ВРАГ!

С того самого дня при каждой их встрече Боня непременно рвался с поводка, чтобы прикончить бывшего друга. Тот, похоже, принял правила игры и тоже неизбежно рычал навстречу, натягивал поводок, выводя своего хозяина из равновесия: душевного и физического. Понимая, что нашей дружбе пришёл конец, мы, при встрече, издали поздоровавшись, меняли свои маршруты, чтобы не пересекаться.

— Ты что — смерти ищешь? — говорил я своему неугомонному другу. — Он же тебя пополам перекусит…

Боня лишь досадливо поводил хвостом, словно говоря: «Вы меня ещё узнаете…».

Мы и узнали. При очередной встрече мы благоразумно разошлись на безопасное расстояние, между нами был газон, огороженный невысокой декоративной изгородью. Боня увидел Врага и предсказуемо рванулся к нему. Я был настороже и щёлкнул стопором рулетки, которая вдруг крякнула и развалилась у меня в руке. Не чувствуя тормоза Боня легко перемахнул через оградку и помчал через газон.

«Всё… Это конец!» — пронеслось в голове. Я бросился следом, понимая, что не успею. Боня уже подлетел к ограждению, но не перемахнул его, а затормозив, продолжал «нападать», изображая бой с тенью. Всем своим видом боец показывал, что если бы не этот высоченный заборище, то он уж непременно добрался бы до Врага и порвал, как Тузик грелку.

Наши оппоненты с интересом смотрели на эту комедию. Наконец, измотавшийся в битве, Боня успокоился и, как ни в чём не бывало потрусил по своим делам.

«А ты не так-то прост…», — подумал я бредя следом.

С тех пор Боня перестал замечать Врага и уж тем более к нему рваться. При встрече всегда находилось что-то очень интересное под ногами или в ближайших кустах. А однажды, выходя из дома, я увидел машину, загружаемую вещами. Рядом сидел Враг, хозяин раскладывал пакеты. Я подошёл.

— В отпуск?

— Нет. Переезд. В Москву, — уточнил мужчина.

Пёс подошёл, понюхал мою штанину и посмотрел на меня долгим взглядом — в глазах был вопрос. Это было настолько красноречиво, что мы всё поняли.
«Подождите. Я быстро.»

Вернулся в квартиру, свистнул друга, и мы выкатились во двор. Они кинулись навстречу, как только увидели друг друга. Сшиблись посреди двора, закрутились волчком. Это была не драка, два взрослых кобеля играли, как щенки. Это снова были Друзья. У меня защипало в глазах. Я украдкой взглянул на коллегу. Он не отрываясь следил за «догонялками», глаза блестели.

— Мы постараемся вернуться, — сказал он.

Охотничьи байки

Бигль — это охотничья порода, гончая английского происхождения. В фильмах про старую Англию часто можно видеть охоту, где свора из нескольких десятков биглей кошмарит обитателей леса от мала до велика своим мелодичным лаем.

Решил и я не упускать свой шанс и стать охотником тоже — купил ружьё, очень неплохое в своей ценовой категории — турецкий полуавтомат. Опробовать его получилось на майских праздничных выходных, когда мы с моим приятелем уехали в настоящую глухомань, где лесник по совместительству занимает все ключевые должности, включая прокурора и судью.

Связь перестала работать километров за восемьдесят до места, интернет отключился ещё раньше. Изба, где мы разместились, досталась моему городскому товарищу по наследству. Для охотника оказаться допущенным в святая святых лесных угодий — это «счастливый билет». Чужаков здесь не водилось, а иные, залётные, да с гонором, бывало из лесу и не выходили. «Такие вот дела…» подытожил с кривой ухмылкой мой спутник.

Поэтому, по приезду, не мешкая,  — к смотрящему за лесом. Звякнули подношением — принял как должное, сухо поблагодарил, даже не заглянув в пакет. Быстрый взгляд внимательных глаз с прищуром, пара-тройка вопросов вроде бы ни о чём, но вслушивался даже не в ответы, а как-то по звериному — в самого человека. Такого не проведёшь, за словами не спрячешься

Я сидел на низком, продавленном диванчике, поглаживая прислонившегося к ноге Боню. Взгляд лесника скользнул по нему, суровое лицо смягчилось.

— Молодой совсем, бестолковый…, — задумчиво протянул.

Пёс его явно заинтересовал.

— Оставь его мне на пару месяцев, натаскаю на зверя, знатный охотник из него получится. У меня чутьё на таких…

Это заманчивое предложение застало меня врасплох, расставаться с моим другом я не планировал, да и мало ли что может случиться в этой лесной школе.

— Спасибо, конечно, но не гоже, если в нашей паре он будет лучшим на охоте. Так и авторитет недолго уронить, — неловко отшутился я.

— Может моего возьмёшь на обучение?, — вскочил с места мой приятель, он привёз с собой кобеля русской гончей.

— С этого дурака толку не будет, — бестактно отрезал лесник.

Он явно потерял к нам интерес, коротко объяснив куда ходить, кого стрелять, и мы распрощались.

Идти в лес было уже поздно, решили поужинать и отметить открытие охоты. Мы расположились на задворках, расстелив на траве куски старого брезента. Пожарили на углях мясо, свалили горкой овощи, открыли соленья. Звякнули стаканы и полились охотничьи рассказы, один за другим.

Приятель мой, словоохотливый и эмоциональный, поминутно вскакивал, вскидывая воображаемое ружьё и, прищуривая глаз, валил очередной трофей. Мне, как начинающему охотнику, разговор поддержать было практически нечем. Да это и не требовалось.

Я наслаждался моментом, в пол уха слушая бывалого, жевал аппетитную снедь под свист живо описываемых пуль и картечи, да между делом подкидывал лучшие кусочки своему хвостатому другу.

Догорала полоска позднего заката, глаза начинали слипаться, всё неохотнее открываясь во время очередного «выстрела». Наконец, утомился и мой товарищ. Мы сложили остатки мяса в котелок и разбрелись по углам избы на ночлег.

Утром, чуть свет, звякнул будильник, и мы поднялись, чтобы наскоро позавтракав, отправиться на охоту. Предполагалось перекусить холодным мясом, но наши расчеты не оправдались — котелок был девственно чист. Мы тупо таращились друг на друга, когда за спиной смачно икнул подопечный приятеля. По форме он стал напоминать хозяина — то же округлое рахитичное пузцо и взгляд «не признаюсь ни за что». Боня вздохнул и отошёл в сторону, красноречиво с осуждением глядя на обжору.

— Вот гад…, — начал был задохнувшийся от возмущения хозяин, но продолжить не успел — пса стошнило прямо на хозяйские сапоги.

— Вот гад!, — подытожил огорчённый приятель.

Мы с Боней вышли во двор, воздух там был несравненно свежее того коктейля из вчерашнего перегара и собачьей блевотины. Скоро показались наши напарники, оба выглядели уныло.

Мне это было на руку, до смерти надоела вчерашняя болтовня приятеля, сегодня он был приятно молчалив. Мы зашагали по дороге, ведущей к лесу. Это была грунтовка, разбитая лесовозами, местами с колеями по пояс. Встретился штабель спиленных брёвен, он служил ещё и почтовым отделением — с торцов стволов были насажены на гвозди записки, адресованные проезжими по разным поводам, от назначения встреч до обещания с кем-то разобраться. Машина времени унесла нас в дотелефонный период.

Первый глухарь взлетел сбоку на границе с лесом. И что ему не сиделось на месте? Мог бы остаться незамеченным. Бить влёт — хитрая наука, надо бы слегка на опережение, а я по неопытности лупанул в «яблочко», и заряд прошёл по хвосту. Я с облегчение и радостью наблюдал, как величественная птица скрывается за стволами деревьев.

— Эх ты, мазила!, — запричитал спохватившийся попутчик, сам он явно прозевал птицу.

— Ну а ты чего? Вчера у тебя ловчее ружьё вскидывать получалось, — парировал я.

Охотник насупился, задетый за живое, и бодро зашагал вперёд. У впереди идущего шансов увидеть или поднять птицу всегда больше. Он явно решил преподать мне урок охотничьего мастерства. Да я и не возражал…
Я был слегка раздосадован не ко времени проявившимся пацифизмом: «С таким настроением ты слона не продашь…»

Вспомнился отец, охотник с юных лет, удачливый и опытный. Регулярно снабжал мамину кухню дичью всех сортов. А однажды вернулся с охоты на лося явно не в духе, на вопросы отмалчивался. Нет, лося он добыл, но от былого охотничьего азарта не осталось и следа. Уже потом как-то он рассказал подробности. Зверя преследовали несколько часов, уже надвигались сумерки, для охоты оставались считанные минуты. И вдруг он буквально на пару секунд показался меж деревьев. Этих мгновений хватило, чтобы отец вскинул карабин и выстрелил практически не целясь. Сохатый, как подкошенный, рухнул на землю. Выстрел, сваливший великана, был просто фантастический, учитывая совокупность всех условий — скорость, расстояние, освещённость. Товарищи по охоте загомонили восторженно и завистливо, поздравляя счастливчика. Все двинулись в сторону упавшего лося.

Когда наконец-то добрались, лось ещё дышал, жизнь с трудом уходила из могучего тела. Отец вдруг взглянул в глаза умирающему, в них была боль, по мохнатой щеке текла крупная слеза.

— За что, человек? — читалось в затухающем взгляде.

С того самого случая отец «повесил ружьё не гвоздь». И карабин, и двустволка были завёрнуты в ковёр и засунуты под кровать, в секретное место. Я его, конечно, знал и, время от времени, доставал втихаря — для меня не было лучше игрушки, чем это железо, волнующе пахнувшее гарью и оружейной смазкой. Боеприпаса там, конечно, не было, но мне хватало впечатлений от лёгкого скольжения затвора, звука «ку-клус-клан» и от сухого щелчка бойка.

Однажды я оказался застуканным. Увидел, как посерело отцовское лицо. Он ни сказал ни слова. А на другой день мы поехали с ним в лес. УАЗик долго месил осеннюю грязь, пока мы не оказались совсем в глуши, на опушке леса. Папа достал из багажника карабин, зарядил, отдал мне. «Стреляй. Я хочу, чтобы ты знал, на что способна пуля.». Я выбрал берёзу метрах в пятидесяти от себя, прицелился и выстрелил. Больно шибануло прикладом в плечо, сладко потянуло горелым порохом. —

Пойдём, глянем…, — позвал отец.

Уже издалека было видно, что пуля вошла в самый центр ствола, я расплылся в улыбке, оглянулся на папу, тот довольно кивнул. Я не понимал, что я там могу ещё увидеть такого особенного. Но отец подтолкнул меня за берёзу. В противовес аккуратному входному отверстию на выходе зияла безобразная, ощетинившаяся щепками воронка. Это произвело на меня впечатление.

— Так что думай, сын, всякий раз, когда нажимаешь на «спуск».

Вскоре оружие из нашего дома исчезло. Навсегда.

Мои мысли прервало хлопание крыльев, это Боня , прочёсывающий прошлогодний сухостой, поднял пару глухарей. Они взлетали прямо на меня и шансов у них не было. Два выстрела, один за другим — и птицы, судорожно дёрнувшись, свалились в ближайший кустарник. Отец был бы доволен. А может и нет…

Я оглянулся в поисках соучастника, Боня сидел под кустом, его била крупная дрожь, он с суждением поглядывал на меня, ему явно не понравился итог так приятно начавшейся прогулки. А потом и вовсе поднялся и побрёл обратно по направлению к дому. Я слазил в кусты, нашёл добычу и пошёл догонять друга. Охота на сегодня была окончена.

Вернувшийся пустым через несколько часов приятель завистливо проканючил: «Новичкам везёт…». Сегодня он был замкнут и молчалив. Мне на радость.

Были ещё попытки стать охотниками, с разной степенью удачливости, но истинной радости это как-то не приносило.

Последняя охота

Окончательно отбило желанием к охоте после совсем вопиющего случая. Ранней осенью, не отличимой от позднего лета, мы с другом Боней выехали в лес на прогулку. Заехали мы достаточно далеко от населённых пунктов, места были глухие. Я припарковав автомобиль в укромном месте, навьючил рюкзак, повесил на плечо ружьё и мы углубились в заросли. Шли неспеша, я вдыхал вкусный воздух, изредка приседая, чтобы отправить в рот пригоршню черники-брусники или срезать крепкий боровичок. Настроение было философски благодушное. Боня исчезал минут на десять-пятнадцать, прибегал «отметиться» на пару минут и убегал снова. Я уже прошёл несколько километров, не встретив ни одной живой души.

Ружье оттягивало плечо, оно уже давно вызывало не волнующее чувство власти над чьей-то жизнью, а лишь досаду. Обувь утопала в в меховом ковре, шаги были лёгкими и бесшумными. Скорее, чтобы облегчить свою ношу хоть на один патрон, чем для чего-то разумного и полезного, я решился нарушить эту звенящую тишину.

Остановился у плотного кустарника, снял ружьё и выстрелил вверх. Громовой раскат выстрела слился с безумным воплем голого мужика, выскочившего из кустов. От неожиданности я ещё раз нажал на спуск. Самец большими прыжками удалялся куда-то в чащу.

Я шагнул в брешь в кусте, пробитую нудистом и замер — передо мной в позе звезды лежала в приятном обмороке скоропостижно оставленная голая собутыльница сбежавшего, рядом был накрыт «стол».

Привлечённый переполохом, беззвучно появился Боня и сразу направился к столу. Я не дал ему приступить к трапезе, чем вызвал собачье неодобрение.

Он переместился к телу и мимоходом лизнул губы, вероятно пахнущие колбасой. Дама открыла глаза, увидела над собой собачью морду, всплеснула руками и снова беззвучно обмякла.

— Пойдём, Боня. Нам здесь не рады…, — позвал я пса и мы малодушно удалились, оставив даму в беспомощном состоянии.

Я и до сих пор задаюсь вопросом, всё ли там закончилось благополучно. Но пойти и проверить желания не возникло. Да я бы и не нашёл.

Переезд

Первый день на новом месте жительства — острове Тенерифе — наверное, не был счастливым для Бони. Ранним утром мы вышли на скалистый берег и побрели вдоль океана, минуя сквозь заросли кактусов. Для моего друга здесь всё было в новинку — и пряный запах банановых плантаций, и бескрайная синева океана, и шум волн, бьющих в прибрежные скалы. И тут Боне приспичило «по-крупному».

Надо сказать, что у моего друга было своё видение, как это нужно исполнять. Обычная поверхность для этого категорически не годилась. Я регулярно наблюдал муки творчества, когда этот эстет начинал метаться в поисках достойного места и, уже устроившись «на раскорячку» и балансируя на четырёх лапах, собранных в одну точку, вдруг срывался с насиженного места в пользу совершенно такого же, неотличимого для неискушённого зрителя. И большая редкость, если ему удавалось усесться хотя бы со второго раза. Часто — только с третьего, а то и четвертого. Но предпочтение всегда отдавалось возвышенности, ещё лучше с хоть какой-нибудь растительностью. Идеально — цветочная клумба. Сколько их было освоено в городском саду — и не счесть. Пёс, конечно, знал моё неудовольствие по этому поводу, и поэтому уходил в отрыв и отводил душу в «запретке», пока я не настигал его и не выгонял из очередного розария. С этой особенностью можно было вполне мириться взамен врождённой санитарной деликатности Бони, не позволяющей оставить что-либо из-под себя даже на самой маленькой тропинке. Только куда подальше. И повыше.

Это и сыграло с моим другом злую шутку в непривычных условиях. Увидев подходящий кактус, Боня устремился к нему, задравши хвост, и, развернувшись, насадил своё самое нежное на жёсткие колючки. Утренний моцион был безвозвратно испорчен. Чтобы утешить раненного друга, я повёл его на пляж, ещё пустынный по раннему часу. Боня и в самом деле приободрился при виде воды, вбежал в полосу прибоя и начал лакать. Вода оказалась на редкость невкусная, пёс фыркнул и с возмущением оглянулся на меня: «Хозяин, что за дела?! Опять подстава…».

Выменял

Следующий день едва не закончился катастрофой. После автомобильной поездки я припарковался и открыл крышку багажника, где, кроме клетки с Боней, было много всякого барахла разной степени важности. Парковка «в ёлочку» располагалась вдоль дороги, поэтому следовало соблюдать  осторожность стоя возле багажника — мимо то и дело проносились автомобили. Дорога была в одну полосу, дальше — широкая разделительная полоса с растительностью. Я отворил дверь клетки, зацепил карабин поводка к металлическому кольцу ошейника, дал Боне спрыгнуть под ноги и сдвинул кнопку стопора на рулетке. За годы нашего совместного проживания эта процедура была доведена до автоматизма.

Держа рулетку одной рукой, другой я собирал в сумку вещи, когда вдруг поводок натянулся.
— И куда ты, друг мой, собрался? — укоризненно спросил я и поддёрнул поводок, чтобы пёс, которому явно наскучила моя затянувшаяся возня, не вышел из безопасной зоны у моих ног.

Вместо ожидаемого толчка, я вдруг почувствовал, как шнур свободно заскользил по ролику рулетки. Я тронул кнопку стопора и обмер — рулетка была открыта. Резко повернул голову и увидел своего питомца на другой стороне дороги — он увлечённо обнюхивал пальму. Событие, описанное дальше, заняло едва ли секунду времени.

Рёв мотора мчавшего на нас автомобиля, гранатой разорвался в мозгу. Шанс на спасение равнялся чуду. Через мгновение он врежется в натянутый тросик и пёс моментально будет втянут под колёса.
Стоп-кадр.

Всё вдруг сердце замерло между ударами — замер и автомобиль с развесёлой компанией внутри, девочка со скакалкой, зависшая в прыжке. Сам воздух загустел и превратился в кисельное марево, из которого вдруг появился некто в пиджаке на голое тело, трениках с обвисшими коленками и заляпанной бейсболке. Он радостно улыбался мне, как старому другу. Лицо его и вправду показалось мне смутно знакомым.
— Ну что на этот раз? — спросил, осклабившись, пиджак.
— Мы где-то встречались уже? — неуверенно протянул я, напрягая память.
— Ну начинается… Каждый раз одно и то же, — огорчился тип и с сожалением продолжил, — Даже жаль из тебя память вышибать каждый раз, но без этого никак.

Разговор наш был непонятным, но каким-то знакомым.
— Итак, к делу, — тон обладателя бейсболки стал серьёзным. — Время — деньги! Ты ведь его собрался покупать?

Это был даже не вопрос.

— Я же не себе, для друга. Дай хотя бы год, — взмолился я, почему-то понимая, что всё зависит от этого странного субъекта.
— Ух ты, год! — кривая ухмылка блеснула золотым зубом. — Три месяца и не на день больше! — отрезал он и щёлкнул крышкой роскошного хронометра, невесть откуда появившегося в его ладони.
— И это — по дружбе. И не вздумай торговаться, — поспешно добавил «друг». — Кстати, что взамен?
— Зуб даю, — назвал я свою цену.
— Всего-то?, — огорчился продавец времени. — Зуб за друга?
— Он живой. Тебе как раз будет вместо твоей фиксы, — и с досадой добавил — Такое уже не носят, пошлятина…

Этот барыга озабоченно ощупал языком во рту свой антиквариат и вдруг охотно согласился:

— Ну что же, зуб так зуб! Годится!

Ещё через пару секунд он щёлкнул пальцами со словами «бери и помни, отдай и забудь», и растворился вместе с зыбким маревом. Мир вновь стал подвижен и прозрачен, обрёл краски, запахи и звуки.

Взревел мотор, натянутый шнур вдруг тоже пришёл в движение и больно ударил по пальцам карабином поводка, который чудесным образом отстегнулся от ошейника. Я метнулся через дорогу к своему другу. Сердце стучало, как бешеное. Боня был совершенно невредим. Похоже, он даже и не понял, что произошло.

Я тоже впал в ступор, глядя на ошейник . На нём не было кольца, за которое цеплялся карабин поводка — прочного металлического кольца, которое невозможно сломать не только рывком поводка, но и с помощью молотка, например. Оно как будто испарилось.

Я и до сих пор не понимаю, куда оно делось. Я подхватил друга на руки и прижал к себе. Это было чудо, что всё обошлось. Только противно заныл зуб…

Расчет по договору

Доктор — милая дама — пообещала незабываемые впечатления. И не обманула. Из получасового визита я запомнил каждую минуту. Зуб был расколот на несколько частей, каждая из которых доставалась своим, неповторимым и уникальным способом.

Пессимист во мне стонал, что больнее уже быть не может, но его тут же опровергал оптимист: «Может!»

Крупные капли пота стекали со лба доктора прямиком ко мне в рот. Её лицо, ранее вполне симпатичное, исказилось до неузнаваемости. И из этого недоброго оскала выглядывал золотой зуб. Где-то я уже это видел…

Боня умер ровно через три месяца, день в день, как было обещано.

Прощание

Я вернулся незадолго из поездки по Индонезии, оставив друга своим добрым знакомым. Впервые он не выбежал ко мне навстречу, прыгая от восторга, а вышел на нетвёрдых лапах, с потухшим взглядом, очень исхудавший. Сердце заныло в предчувствии беды.

Я бросился к ветеринару, но вердикт был безжалостен — онкология, слишком поздно, осталась неделя, максимум.

— Когда придёт время, позвоните, я приеду. Он не должен страдать.

Меня тронули слова этого человека, не оставшегося равнодушным к моему горю. Надо сказать, что наше печальное знакомство в будущем переросло в настоящую дружбу.

Эта неделя была особенной для нас обоих. Мы прощались друг с другом. Без слёз и без истерик мы проводили это время вместе. Было видно, как уходят силы и сама жизнь из моего друга. Песочные часы теряли последние крупинки.
А потом пёс исчез из квартиры. Я не сразу хватился его, полагая, что он уснул к каком-то укромном месте. Но, почувствовав неладное, стал искать его — и не находил. Я не мог поверить, что обессиленный, он смог спуститься по лестнице во двор, последние два дня я выносил его на прогулки на руках. Но это было именно так.

Я нашёл своего друга лежащим у ворот, он пытался уйти из дома. Так я понял, что это последний день. Внёс Боню домой, сел, положил собачью голову на колено… Ореховые глаза смотрели на меня уже откуда-то издалека.

Ночью я проснулся от прикосновения, но никого рядом не было. Я вошёл в комнату, где оставил своего друга. Собачье тело было выгнуто дугой, словно в прыжке. Это и был прыжок — на радугу.

Везение и невезение – это две стороны одной монеты. У меня эта монета не падает, а вертится, стоя на ребре. В горячке будней даже перестаёшь понимать: подфартило или наоборот. Попал в ДПТ — не повезло, остался жив — повезло. И непонятно: радоваться ли такой жизни или горевать по убитому авто.

По-крупному не повезло в 2020 году, когда объявили пандемию. И не одному мне. Вообще, всем практически, в той или иной степени. Казалось, что этот абсурд не может длиться долго, но, словно по чьей-то злой воле, он только набирал обороты.

Мой привычный образ жизни – запланированные путешествия и спонтанные поездки, свобода передвижения по миру и волнующая суета аэропортов, всё это, уже ставшее приятной обычной необходимостью, вдруг в одночасье схлопнулось и возрождаться не собиралось.

С мрачным удивлением, оглядываясь по сторонам, замечал с какой готовностью многие окружающие надели на свои лица «верхнее нижнее бельё». И ладно бы в людных местах, по требованию надзирающе-карающей надстройки (хотя и это под большим вопросом!), но и в порядке самодисциплины истязали себя, сидя в одиночестве в собственном автомобиле или на утренней пробежке по безлюдному парку на удивление белкам и сорокам.

Однажды ко мне на улице подошёл вплотную особо ответственный гражданин и потребовал, чтобы я немедленно надел маску.

— Зачем? — не понял я. -Вы то в маске.

— Между нами должно быть две! И ещё полтора метра! Так положено по инструкции! — решительно проинформировал собеседник сквозь свой намордник, сверкая очками.

— Так наденьте вторую и отойдите от меня. И всё будет по инструкции, — я пошёл своей дорогой.

Гражданин не нашёлся с ответом и завис, выкашливая мне вслед какие-то междометья.

Все эти новшества сильно досаждали. Особенно беспокоило отсутствие возможности посещать Тенерифе, где я некоторое время назад обзавёлся скромными апартаментами в комплексе на берегу океана. Что-то вроде дачи, которую я навещал по несколько раз за год в своё удовольствие.

Бывало, брал билеты буквально «на завтра» и проводил на острове неделю-другую. В период пандемии все эти поездки «за город» прекратились. И когда снова, по прошествии года с лишним, запустили рейсы «Аэрофлота» из Москвы, это было воспринято, как начало конца этого масочного безумства. Воодушевлённые сограждане закупили заветные билеты и рванули в аэропорт.

И тут большинство из них ждало жестокое разочарование – на борт пускали только счастливых обладателей ВНЖ и ПМЖ. А владельцев обычных туристических виз безжалостно разворачивали – «Нечего вам шляться по миру, заразу разносить! Сидите дома», — говорили им сердечные сотрудники авиакомпании.

Но из каждого правила существуют, как известно, исключения. Об этом я узнал из разговора с Маргаритой, директором дружественного мне агентства недвижимости на острове. С её слов, некоторые продвинутые путешественники запасались документами на тему обладания недвижимостью и проблемами с этим связанными. Некоторым счастливчикам удавалось проскочить с этими «филькиными грамотами». Но это – «без всяких гарантий, на свой страх и риск». И на кого нарвёшься, человеческий фактор играл немалую роль в этой авантюре.

Я готов был рискнуть и попросил мою добрую фею составить подобный документ. Получил его на е-мейл в двух вариантах: на испанском и на русском, распечатал и помчался в Пулково. Я не очень-то верил, что получится, был настроен скептически и предупредил домашних оставить мне порцию ужина, на случай моего скорого возвращения. По началу всё к этому и шло.

Милая девушка на регистрации промежуточного рейса в Москву определила в компьютере конечный пункт назначения, заглянув в мой паспорт. Потом смерила меня удивлённым взглядом и капризно надула пухленькие губки:

— И куда это вы собрались с вашей визой? Не положено!

— Мне очень надо, я ненадолго — просительно заканючил я, как будто речь шла о туалете и недержании. — Вот, очень надо! – повторил я и положил перед ней свой «документ».

Моя грамота была щедро испещрена подписями и печатями (Маргарита знала своё дело!). Девушке к обозрению достался экземпляр на испанском, что явно не ускорило процедуру, но зато вызвало неподдельное уважение к бумаге.

— Ну и о чём здесь? — в голосе послышалась нерешительность, это давало надежду.

— Ну как же! Вот — срочно прибыть в связи с необходимостью личного присутствия…,  — я водил пальцем по листу, озвучивая очень вольный перевод текста.

Начались бесчисленные звонки-консультации более компетентным коллегам для принятия трудного решения – пускать или нет. Ситуация была нестандартная и никто не спешил брать на себя ответственность. Барышня приходила в раздражение, я – в отчаяние.

Наконец меня осенило:

— Что вы мучаетесь?! — с напускной беспечностью спросил я. — Вот прилечу в Москву, пусть там решают, что со мной делать, — подсказал ей выход из щекотливого положения. На том и порешили. Барышня с видимым облегчением избавилась от хлопотного пассажира.

В Шереметьево всё поначалу пошло на удивление гладко. На «границе», кроме меня, было пару узбеков с затравленными взглядами. Пограничник с профессиональной неприязнью проштамповал мой паспорт, лишних вопросов не задавал. Я оказался у своего «гейта», где в ожидании посадки собралась жидкая очередь из пассажиров.

У большинства из них в руках были пластиковые карточки вместо паспортов. Поэтому на мою красную книжицу сразу обратили внимание. Подошёл, молодой человек в форме, пролистнул, вгляделся в визу, сокрушённо вздохнул:

— Пройдёмте.

Подвёл меня к своему коллеге, уже немолодому пограничнику с усталым спокойным взглядом. В нём не было никакого намерения самоутвердится за счёт другого, показать, что именно он здесь самый главный. Он просто выполнял инструкции:

— Вам в самолёт нельзя с вашей визой. Увы, — почти сочувственно произнёс он.

Мы были примерно одного возраста и как-то оказались «на одной волне». Тот самый человеческий фактор.

— Знаю, — спокойно ответил я. — Но мне надо.

Я вручил ему своё приглашение. Коротко, без суеты и надрыва, дал пояснения.

— Но ведь испанцы вас могут не пустить, развернут скорее всего, — он прищурился на документ, слегка улыбнувшись.

— Мне с этой мыслью ещё семь часов лететь. Будь, что будет.

— Удачи вам, — он протянул мне документы.

Я поблагодарил. Хороший человек – повезло. В самолёте оказалось непривычно пусто, на весь лайнер всего около сорока человек. Стюардессы встречали пассажиров, как родных – тоже соскучились по таким рейсам. Каждому на выбор достались целые ряды сидений, хоть пляши! Вскоре разнесли ужин, налили вина, всё как в прежние доковидные времена. Зазвучали радостные тосты, пассажиры знакомились друг с другом, едва ли не братались.

Но ночь сделала своё дело, всех сморило где-то над Францией. Но ненадолго. Объявили о приближающейся зоне турбулентности, и вскоре самолёт затрясло, как обещали. И тряска была в этот раз выдающаяся, как на «КАМАЗе» по грунтовке. Голова болталась из стороны в сторону, по проходу пропрыгала группа пластиковых стаканчиков. И всё-таки мне казалось, что меня трясёт как-то не так. Отдельно от самолёта.

Внезапно, мне в ухо воткнулось что-то острое, я отпрянул, развернувшись. Из-за моего подголовника торчали пальцы с ярким маникюром. Я заглянул за кресло и встретил стеклянный взгляд хозяйки маникюра. Лицо было бледным, из-под остатков съеденной помады проступали бескровные губы, бормотавшие молитву, перемежая её отборным матом на каждом значимом толчке.

— Вам нехорошо? — участливо поинтересовался я.

-Я бо-бо-бо… тур-тур-тур… — не справилась она с трудной фразой.

Зубы её отбивали морзянку.

— Понятно… Вам нужно отпустить кресло, иначе вы его оторвёте и вам выставят счёт — посоветовал я и пересел на соседнее с ней кресло.

Чтобы вывести дамочку из ступора, необходимо было отвлечь её разговорами, я судорожно вспоминал подходящее. «

— Я как-то тоже летел на Тенерифе и уже почти приземлились и уже почти коснулись полосы и самолёт вдруг резко взмыл вверх, и мы пошли на второй круг, — бодро доложил я свою историю.

По её лицу пробежала судорога.

— И ччем всё ззакккончилось? — с логикой у неё было явно не в порядке.

— Ничем. Сели. Я-то жив, как видите — перешёл я сразу к результату, опустив ненужные подробности.

Её зубы продолжали клацать, но руки от кресла оторвались, вцепившись в подлокотники. Не хотел бы я быть сейчас на их месте… Да, неловко как-то получилось. И я поспешил исправиться:

— Летели мы как-то из Бали на Комодо местными авиалиниями. Самолётик был потрёпанный жизнью – дальше некуда. И вот, на взлёте – разгоняемся, уже бы и оторваться пора, а пилот вдруг врубает тормоза! Все на ремнях повисли… Что-то сломалось у него тогда. Повезло, что не в воздухе…

— Вы это зачем сейчас сказали? — она с подозрением уставилась на меня.

— Так вы же успокоились. Ну или почти… — аргумент был железный.

Она и в самом деле выглядела уже лучше и практически перестала материться. Ну или почти. Я решил закрепить успех.

— Как-то улетал я из Тивата, это в Черногории. К вечеру в аэропорту скопилось несколько рейсов, в зале вылета яблоку некуда упасть! Но понемногу ситуация рассасывалась, и вскоре дошло дело и до нашего рейса. Подъехали к самолёту, заходим в салон, пристраиваем багаж, рассаживаемся, и вдруг командир по радио делает объявление: «Бла-бла, устраивайтесь поудобнее и побыстрее, сейчас попытаемся взлететь». Все как-то сразу притихли, слово «попытаемся» напрягло слегка. Самолёт вырулил со стоянки на взлётную полосу, замер на минуту, взревел моторами и… замолчал. В наступившей тишине пискнуло радио и командирский голос с нескрываемой досадой промолвил: «Всё. Не успели. У диспетчеров закончился рабочий день». Не повезло. Нас на автобусах развезли по санаториям советских времён, накормили чем попало и утром всех собрали и снова отправили в аэропорт.

Я думаю, таких историй у каждого часто летающего пассажира, не одна и не две… Соседка моя, хоть и не переставала охать и попискивать «на ухабах», вполне пришла в норму, это был уже другой человек.

Вскоре вполне удачно приземлились на Тенерифе. Испанцев мои «документы» не заинтересовали совсем, и я почувствовал прилив радости от долгожданной встречи с островом. Мне снова повезло!

Потянулась безмятежная череда дней, наполненная самыми разнообразными событиями, поездками, встречами со старыми и новыми знакомыми. Вероятно, от прилива энергии я затеял небольшой ремонт и, как ни странно, получал большое удовольствие и от процесса и результата.

В один из дней, весь покрытый пылью и перепачканный краской я решил передохнуть и освежиться в океане. Я закрыл дверь и спустился к пляжу. Он был заполнен туристами едва ли на треть от обычного. В основном это была англо-немецкая публика с редкими вкраплениями других европейских национальностей. Русской речи слышно не было, я тоже помалкивал.

Бросил на горячий песок полотенце, скинул шлёпанцы, на мне оставались лишь плавательные шорты. Они были куплены специально для купания, поскольку имели кармашек с липучкой для хранения особо ценных мелких предметов. Привычно нащупал в нём свои ключи и направился навстречу океану. Оставлять их на пляже я не решался, с собой надёжнее. Так я думал. При спокойном плавании они покоились на своём месте в заднем кармане, но в этот раз всё пошло не по плану.

В какой-то момент моего заплыва, уже в сторону недалёкого берега, мне вдруг приспичило нырнуть. Это спонтанное желание казалось настолько безупречно своевременным, что я и не помыслил ему противиться. Какой чёрт поучаствовал в этом мне неведомо, но я тут же с наслаждением изогнулся и плавно устремился вниз. Достигнув дна, до которого было всего-то два с небольшим метра, я оттолкнулся от него и устремился вверх. И в этот миг по щиколотке что-то скользнуло. И у меня моментально оборвалось сердце — это мог быть только ключ. Я мысленно взмолился – пусть он будет от внешней калитки, это будет не так фатально!

Но в этот раз всё было по-взрослому, я схватился за карман – он был пуст. То есть, пока я изображал из себя дельфина, оба ключа, не связанные между собой ничем, согласованно покинули карман и ушли на дно океана. Вот уж не повезло – так не повезло!

Я пробкой вылетел на поверхность и постарался разглядеть под водой на песке заветную потерю. И мне даже удалось на мгновение засечь один из них. Я ринулся под воду, но тут же потерял его из виду. К тому же линза воды сильно искажала изображение, предметы на дне становились расплывчатыми до неузнаваемости. Это, как если бы сильно близорукому поручили вылавливать блох. Я наугад пошарил по песку, попадались одни камешки. Кислород в лёгких заканчивался, требовалось всплытие.

Я упруго оттолкнулся от дна и торпедировал головой надувной матрас с тучной фрау, проплывавшей надо мной. Бегемотиха свалилась в воду и отчаянно заголосила немецкие ругательства. «Бля! Как ты не вовремя, Матильда…», — с горечью подумал я.

На помощь утопающей бросились все кому не лень, началась настоящая кутерьма, и об оперативном поиске ключей в квадрате бедствия можно было на время забыть. Я покрутил головой, засёк пару ориентиров, чтобы вернуться позже и продолжить поиски, когда эта флотилия наконец-то куда-нибудь уплывёт.

Выбравшись на берег, оценил масштаб потерь. Он был предельно ясен – из материальных ценностей со мной осталось только пляжное полотенце. Всё остальное оказалось надёжно заперто за металлической дверью. Но горевать времени не было, во мне не угасла уверенность, что ещё не всё потеряно — я не имел в виду трусы и полотенце.

Для результативного поиска требовалась маска. Я начал методично обходить пляж в поисках необходимого мне предмета, но в изобилии были только медицинские, некоторые в них даже загорали. На меня с подозрением посматривали, когда я, хмуро щурясь, пристально рассматривал пляжный скарб, дамы поближе пододвигали ридикюли.

Народ на пляже, как назло, подобрался неспортивный — в изобилии было выпивки и закуски (какие-то сердобольные даже протянули мне яблоко), но спорттовары были в дефиците. Я с тоской оглянулся, на водную гладь — через какое-то время прибойная волна зароет ключи в песок и тогда уже бесполезно искать. На отлив надежды тоже не было, сейчас был самый его пик, а скоро начнётся прилив.

Я вдруг вспомнил про одну барышню, живущую в комплексе неподалёку. У неё точно была маска! Она с ней редко расставалась, даже в бассейне её носила, хотя бы на лбу. Я рванул в сторону строения на пригорке, и всё время этого пути молил Бога, чтобы входные ворота оказались открытыми. И Бог услышал мою молитву – ворота были (редкий случай) нараспашку! «Повезло!» — с радостной надеждой я забарабанил в дверь хозяйки маски.

По ту сторону жалобно заскулила оставленная собака, в квартире никого не было. «Да, не о том я Бога просил…» — с запозданием сообразил я и рысцой двинул обратно на пляж.

Особого плана у меня не было, оставалось только нырять до посинения в надежде на удачу. Я старался не думать, что моя ситуация – это даже не пресловутая иголка в стоге сена (который можно сжечь, а пепел просеять). Океан не вычерпать, как ни старайся. Это даже не море…

В этом упадническом настроении я натолкнулся на пляжного спасателя. И у меня, в который раз за последнее время, вновь затеплилась надежда.

— Дружище! Одолжи маску! У тебя она точно должна быть! — подскочил я к опешившему от такого напора Смотрящему за пляжем.

— И не было никогда… И зачем она мне? — пожал беспечно плечами смуглый юноша.

— Ну как же ты утопленников достаешь? На ощупь что ли? — я никак не мог поверить в такое фатальное невезение.

-Там кто-то утонул? — осторожно поинтересовался спасатель.

Былая безмятежность на его лице сменилась неподдельной озабоченностью.

— Ключи мои утонули в океане… Пойду искать… — апатично произнёс я.

Ключи? Искать? В океане? — испанец выглядел потрясённым.

И, видимо, не веря, что я это всерьёз, поплёлся за мной. Посмотреть. Я зашёл в воду по грудь и, перед тем как поплыть, обернулся. Спасатель в своей жёлтой футболке стоял по колено в воде и старательно таращился себе под ноги.

— Увидишь кого-нибудь с маской – тормозни, — попросил я.

Он согласно закивал.

Я отплыл к зоне поиска и начал, работая ногами, зависать и всматриваться в глубину. Затея была так себе – видно было плохо, слепили солнечные блики, отражённые от воды, волны шлёпали по лицу и не позволяли рассмотреть дно. Я понимал, что шансов немного, но старался не думать об этом. Всё лучше, чем печально сидеть на берегу.

Отплёвываясь от солёной воды, залившей нос, я приподнял голову и увидел, что мой добровольный помощник призывно машет мне руками. Рядом с ним стоял атлетически сложенный альбинос с плавательными очками на красном лбу. Ну наконец-то Фортуна сжалилась надо мной! С таким приспособлением будет гораздо проще!

Я даже не сомневался, что мне удастся убедить этого Атланта на какое-то время расстаться со своей оптикой. В несколько гребков я достиг мелководья и на ходу, тыча вверх пальцем, заявил, что мне позарез нужны его очки. Он с улыбкой покачал головой:

— А мне сказали, что вам нужны ключи, — и разжал кулак. На ладони блестели оба моих беглеца.

В такое везение трудно было поверить, но, видимо, кто-то наверху решил: «С этого раздолбая на сегодня хватит».

Я горячо поблагодарил моих спасителей и зашагал домой. Купаться почему-то расхотелось.

Посвящается Апресяну Артуру Юрьевичу

Горло болело как-то необычно. Не было першения и кашля, просто болело. Не имея привычки «ходить по врачам», я вспомнил весь набор народной медицины, применяемой обычно в таких случаях – водка, мёд, молоко, травы в разных сочетаниях и пропорциях. Не помогло. А в далёком детстве помогало. Водка, по малолетству, шла исключительно на компрессы.

Заработать тогда ангину среди жаркого лета – раз плюнуть. Надо было только после футбольных баталий, по пути домой, выпить кружечку кваса (а лучше две!) из бочки на торговой площади, отстояв непременную очередь. Влить в пересохшее горло, с трудом разлепив запёкшиеся губы, вожделенный янтарный напиток, от которого ломило зубы и щипало в носу. И отполировать, для полного счастья, порцией окаменевшего от заморозки пломбира в вафельном стаканчике за 14 копеек из алюминиевого ларя по соседству с квасной бочкой. Эти двое почему-то всегда держались вместе.

Мороженное ни один уважающий себя пацан не лизал по девчачьи (иначе — засмеют), а вгрызался в него, отхватывая куски, которые во рту удержать не было никакой возможности и приходилось срочно глотать. Пищевод принимал и пропихивал дальше очередной айсберг, не давая успевать согреться квасу в желудке. Успех от подобной охлаждающей процедуры был настолько оглушительным, что на утро юный футболист обнаруживал себя под домашним арестом с замотанным горлом и набором средств, сопровождающих ангину. Это были горькие порошки, которые следовало запивать кипячёным молоком с мёдом и тошнотворной пенкой.

Эти воспоминания всплыли хмурым ноябрьским днём по дороге в поликлинику, куда я всё-таки решил заглянуть по причине образовавшегося лишнего времени и усиливающегося беспокойства по поводу тщетности самолечения. Терапевт — пожилая полная тётушка с внимательными добрыми глазами — ещё советской школы, выслушала мои невнятные жалобы-предположения, заглянула в меня через рот, осторожно помассировала шею, задумалась. Но тут же её осенила идея.

Оказывается, в поликлинику неделю назад неожиданно привезли и установили аппарат УЗИ и значит: «Грех ему простаивать без дела! Что-нибудь да увидим!».

Она промчалась по этажу так стремительно, что не все пациенты, притулившиеся на колченогих стульях вдоль стенки, успевали подбирать ноги. Даже добрые глаза могут быть близорукими, но по счастью кабинет травматологии находился неподалёку…

Я едва поспевал за этой неожиданно подвижной сотрудницей Гиппократа. Мы оказались в тупичке и без стука ворвались в нужную нам дверь, за которой оказался обшарпанный, скромного размера, кабинет без окна, вероятно неделей ранее служивший архивом. Обстановка помещения в стиле «практический минимализм» состояла из, видавшего виды, внушительного стола на котором разместился новенький компьютер и сам виновник торжества» — аппарат УЗИ. На единственном стуле сидел, склонившись над книгой, очень молодой специалист, скорее напоминавший студента младших курсов. Для всех остальных полагалась скрипучая, даже на вид, лежанка. Она досталась мне, доктору оставалось только стоять.

«Студенту» было сказано где искать и работа закипела. Он включил аппарат, измазал мою шею липким холодным гелем и стал елозить по ней сканнером, не отрывая взгляд от монитора. С каждой минутой его лицо всё более оживало, было видно, что его изыскания не пропали даром. Тётушка-терапевт тоже старательно таращилась на экран, но на её лице ничего не отображалось, кроме нетерпеливого ожидания.

Наконец специалист повернулся лицом к публике и торжественно объявил, что наше предположение о некотором увеличении лимфоузлов он подтверждает. Но! Тут он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом славы. И почти радостно закончил: «В сонной артерии отслоилась внутренняя стенка и она сейчас работает наподобие клапана, время от времени перекрывая кровоток». У пожилой дамы открылся рот.

«И как же вы сюда пришли?» — этот риторический вопрос был адресован мне. Она была явно расстроена этим известием. До меня же пока не доходила серьёзность ситуации, так её озаботившая. Впрочем, минутная растерянность сменилась бурной активностью.
— Я сейчас же вызываю «неотложку» и вас везут в больницу. Прямо отсюда. Это – срочно! — её решимости мог бы позавидовать любой полководец.

-Дайте я хоть машину отгоню поближе к дому! — взмолился я.

— Он ещё и водит в таком состоянии!» — она всплеснула пухлыми руками и закатила глаза.

Я и вправду испытывал последнее время странные «провалы» сознания – идёшь себе спокойно по улице и вдруг, как будто оступился. Я относил это на авитаминоз, усталость и не придавал большого значения. Вот скоро улечу в Таиланд, и всё пройдёт само собой. Тем более, что билеты уже куплены и до желанной поездки чуть больше двух недель. А теперь вообще непонятно что…

Я брёл к автостоянке, размышляя – с чего бы это вдруг моя сонная артерия без всякой, казалось бы, причины «проснулась». И не то, чтобы эта новость меня напугала, скорее раздосадовала. На работе дел невпроворот, поездка на горизонте, а тут бац! – внеплановая госпитализация. Я забрался внутрь автомобиля, повернул ключ зажигания, дёрнул привычно ремень безопасности, и он скользнул по шее, прежде чем занять своё обычное место. Вот! Может из-за аварии?

Это случилось в конце прошлой зимы, ещё и года не прошло. Я оказался в Мюнхене, заехал проведать друзей, выпить пива с немецкими вкусностями. Я иногда устраивал такие «набеги на Европу» и прежде. И, чтобы оправдать расходы выходного дня и даже немного заработать, покупал заранее присмотренный в интернете автомобиль и ехал на нём через Скандинавию в родной Питер.

В этот раз я покидал гостеприимную Баварию на грузовом микроавтобусе. По мере приближения к северным границам погода портилась всё сильнее, в вечерних новостях с тревогой в голосе вещали о циклоне, накрывшем север Европы и разволновавший Балтику. Поэтому я предпочёл парому из Германии сухопутный маршрут через Данию и Швецию. До Финляндии всё равно придётся добираться морем, но это гораздо ближе, чем длительная тошнотворная болтанка из Ростока или Травемюнде.

С циклоном мы, по счастью, разминулись, чему я был несказанно рад, потому как, проезжая по Швеции, видел километры поваленных деревьев. Корабельные сосны лежали стройными рядами в одном направлении. Остатки непогоды и так несказанно досаждали, особенно резкий порывистый ветер, державший в напряжении всю дорогу до Стокгольма. Клочковатые грязно-серые облака проносились над головой с невероятной скоростью. Резкие порывы грозили сбросить с дороги пустой и поэтому лёгкий фургон с изрядной парусностью. При очередном ударе ветра вцеплялся в руль, стараясь удержать машину на мокром асфальте. Пока это удавалось.

На следующее утро съехал с парома в Хельсинки, вздохнул с облегчением – почти дома. Финляндия давно уже не воспринималась всерьёз, как заграница – изъезжена вдоль и поперёк, особенно её приграничная юго-восточная часть.

Покатил по чистому и блестящему от воды полотну магистрали, протянувшейся вдоль живописных, поросших соснами скалистых склонов под защитой которых не так донимали порывы ветра.

Мне не давало покоя ещё одно обстоятельство: резина на моём авто была марки «летняя лысая», прижимистый немец снарядил её на продажу – лишь бы не выбрасывать. А я не настоял на замене (о чём сильно жалел) – когда сияет и припекает немецкое солнышко, трудно представить, что где-то может лежать снег. А то, что годится для северной Германии, совсем не подходит южной Финляндии. Поэтому сейчас я продвигался со всей возможной осторожностью, планируя «переобуться» в приграничном шинном сервисе.

До границы оставалось уже меньше ста километров. Дорога взбиралась на горку, лишённую всякой растительности. На самой проплешине машина вдруг содрогнулась — в борт фургона ударила невидимая сила, машину повело. Первый занос мне, казалось, удалось погасить, но железное чудовище продолжало движение уже по своей особой программе, игнорируя мои попытки подчинить его себе. Как следует размахнувшись, оно развернулось поперёк дороги, скорость при этом чудесным образом только увеличивалась, и, секунду поразмыслив, закрутилось волчком. Окончательно вырвалось из моей власти, совершая сложно-спиральный полёт. Я уже был не водителем, а лишь пассажиром, причём какого-то безумного аттракциона. Хорошо, что в этот момент не оказалось встречных, а то они были бы просто обречены на приглашение к близкому знакомству.

Как в замедленном фильме я видел надвигающийся прямо на меня дорожный столб. И не было никакой возможности не только отстраниться, но даже зажмуриться. Он просто переломился, как карандаш, на уровне моих глаз, последовал оглушительный сухой треск где-то над головой. Форд сорвался с дороги вниз и «мордой» врезался в грязный снег, устилавший дно двухметрового кювета. Страшный удар, а через миг снова подбросило, крутануло, рвануло в сторону. Мелькнула запоздалая мысль, что я уже ничего не контролирую. Снова тряхнуло и всё стихло. Кабина была задрана вверх, автобус упёрся развороченным задом в дно кювета. Я полулежал, накрепко схваченный ремнём безопасности. Это благодаря ему я не покинул борт во время перемещения в пространстве.

Ветрового стекла не было, в лицо сыпало мелким дождиком, было слышно, как радиатор отхаркивает остатки антифриза. В кабине стало непривычно светло, я обернулся и не увидел крыши над фургоном, только ошмётки пластика по краям кузова, задние двери гостеприимно распахнуты. Металлическая перегородка, отделяющая фургон от кабины, была смята до пола, повсюду валялись щепки.
Столб потрудился на славу…

Вдруг зашипела и призывно заблажила магнитола: «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь…».
«Издевается, сука» — подумал равнодушно, уже ничему не удивляясь. Наступил на панель ногой, песня смолкла.

Надо было выбираться. Я отстегнул спасительный ремень, попытался открыть дверь – заклинило. К тому же левая рука не действовала, висела плетью. Переполз к другой, она с готовностью распахнулась от первого прикосновения. Ступил на лежалый подтаявший снег, ноги держали, видимых повреждений не было. Оглянулся и удивился увиденному – пространство, около восьми метров, между грудой железа, которое раньше было автомобилем и местом первого его приземления выглядело совершенно нетронутым. Выходит, мы прилетели сюда по воздуху.

Я заковылял наверх, но как только ступил на матовую поверхность дороги, ноги тут же уехали, и я грохнулся плашмя. И только тогда разглядел тонкое ледяное напыление на асфальте, сыгравшее со мной так нехорошо…

Послышался шум мотора, скрип тормозов, суетливо зашаркали чьи-то ноги, мне помогли подняться. Пожилая чета финнов с ужасом переводила взгляды с меня на искорёженный автобус и обратно, сокрушённо бубня: «Black ice, black ice…»

На меня они смотрели, как на привидение, видимо не веря, что из ТАКОГО можно вылезти живым. Да, в этот раз моя жизнь осталась при мне, а это — я взглянул на металлолом — всего лишь деньги.
Я подобрал оторванное зеркало, чтобы убедиться, что у меня на лице всё на месте. Оказалось, вполне ничего себе для такой ситуации. «Везучий сукин сын» — произнёс почему-то вслух. Лишь на шее багровел след от ремня безопасности.

Всё это вспомнилось по дороге из поликлиники домой. Когда я въезжал во двор, меня уже догонял автомобиль скорой помощи. Тётушка-терапевт сработала оперативно. Промчались под завывание сирены и всполохи «люстры» по Невскому, под «красный» свернули на Литейный, зарулили во двор больницы. Я чувствовал себя немного симулянтом, мне была непривычна суета вокруг моей скромной персоны. Последний час события развивались стремительно, и я не успел опомниться, как оказался вовлечён в больничную жизнь.

До позднего вечера продолжались консультации и обследования, строились прогнозы и предположения. Я был приятно удивлён тем вниманием к моей болячке и стремлением помочь во что бы это ни стало. «Мне непременно помогут» — с этой мыслью я и уснул на скрипучей больничной койке. Но где-то, вероятно, за полночь, моя карета скорой помощи, как в сказке, превратилась в тыкву несбывшихся надежд.

Утром явился доктор, ещё вчера пылавший энтузиазмом. И, отводя глаза в сторону, бодро доложил, что для меня есть две новости. Хорошая – что меня прямо сейчас выписывают, нехорошая – в этой больнице нет подходящего для меня специалиста.

Он протянул мне календарный листок, на котором был нацарапан какой-то мобильный телефон с именем владельца и добавил: «Вот, позвоните сюда, возможно здесь вам помогут» и спешно вышел.
«Надеюсь, это не лаборатория по трансплантации органов» — подумал я мрачно и убрал листок в карман.

На улице было жутко холодно, падал снег, а я в своём больничном одеянии смущал встречных прохожих. Тёплые вещи остались дома, как временно ненужные. Денег с собой тоже не было. Я влез в такси, назвал адрес. Водитель, пожилой и коренастый, внимательно посмотрел на меня, но ни о чём не спросил, всяких повидал на своём веку. Всю дорогу мы молчали. Я был погружён в своё невесёлое, он тоже был не болтлив. Приехали.

— Возьмите телефон, схожу за деньгами — я протянул ему свой Blackberry.

Он мельком взглянул на аппарат и усмехнулся:

— Не надо. Я знаю, что вы вернётесь.

Странный таксист…
Через пять минут, принимая деньги, он уверенно добавил на прощание:

— Не переживайте. У вас всё будет хорошо.

«Кто ты, добрый волшебник?» — хотелось спросить его вслед, но он уже укатил. Видимо, я и вправду неважно выглядел, раз таксисты начали меня успокаивать.

Заметил на полу выпавшую из кармана бумажку, поднял. Ах да, надо позвонить. Набрал номер, отозвался голос с лёгким кавказским акцентом. Час от часа не легче – почему-то показалось, что это не в пользу надёжности. Коротко объяснил свою ситуацию, на другом конце повисла пауза.

— Хорошо, давайте встретимся, — наконец услышал я.  — Через час у метро Горьковская вас устроит?

«А почему не на вокзале?» — чуть было не съязвил я, но вслух согласно подтвердил:

— Да, конечно. Как я вас узнаю?

— Я вас наберу, — отозвался собеседник и отключил связь.

Да, судьба не сбавляла темп…
Он подъехал на потрёпанном «Опеле», пригласил присесть на пассажирское сидение. Совершенно обычной внешности армянин, на вид тридцати с небольшим лет, немногословный, интеллигентный. Сосредоточено пересмотрел всю мою «историю» за прошедшие сутки, помолчал.

— Не очень-то я доверяю сторонним специалистам, — задумчиво, как бы для себя, сказал он. — Но если дело обстоит именно так, — он кивнул на бумаги, — то без операции не обойтись. И это срочно.

Я ещё никак не мог смириться с мыслью, что моя вожделенная поездка в сказочный Таиланд может отмениться. И дело было даже не в деньгах, которые будут при этом потеряны, она была любовно спланирована и выверена во времени и пространстве. Это была одна из первых поездок, когда я решил оторваться от массового туризма и стать самостоятельным путешественником. Я выразил робкую надежду, что операцию можно отодвинуть «на после поездки?»

— Время ещё есть, но лучше не затягивать. Если расслоение уйдёт вверх, то его уже будет не достать. Пока – можно, — сказал он с нажимом на «пока». — А до операции лучше вообще обойтись без экстрима. Не летать, не нырять, не прыгать, не лазать по горам, — он почти в точности перечислил мою программу, но с частицей «не».

— Так поездка моя всего через две недели! — загорячился я. — Сгоняю по-быстрому и займёмся расслоением… — попытался я уговорить несговорчивого армянина.
И он как-то неожиданно легко согласился:

— Хорошо! Летите, куда хотите!. — И добавил, как между прочим: — Только не забудьте прихватить с собой белые тапочки. Они вам, скорее всего, уже в самолёте пригодятся…

Тапочки не входили в мои планы. Но и сдаваться так быстро я не собирался.

— Ладно, я понял, — согласился я. И огорошил его следующим заманчивым предложением:
— А что, если сделать операцию завтра, например? И у меня будет время восстановиться до поездки… Ну хорошо-хорошо, это как пойдёт! Понятно – без всяких гарантий! — затараторил я, видя, как он изменился в лице.

Он даже развернулся в пол оборота и как-то очень внимательно, по-особому посмотрел на меня.
— Вы понимаете, что это – не чирей на… — он запнулся, его интеллигентность взяла верх, — …вырезать? — с трудом сдерживаясь закончил фразу.

— Понимаю» — я на всё был согласен.

— Вам ещё нужно сделать новое УЗИ у известного мне специалиста и прислать мне результаты. А у неё запись на месяц вперёд! — поставил доктор невыполнимую задачу. — А мне надо ещё посмотреть план операций и договориться с анестезией. Это так – из мелочей! — съязвил он.

Но мне было не до армянского сарказма, я уже перехватил инициативу:

— Хорошо. Я поехал к вашему специалисту, ждите результат.

Он только развёл руками и задрал брови. Я пересел в такси и через двадцать минут был медицинском центре. Девушка-администратор выслушала меня, уставилась в монитор и радостно объявила:

— Есть одно окошко через две недели! Записывать?
— Нет. Мне нужно сегодня.

Она словно задохнулась от возмущения, уже открыла рот и округлила глаза, но тут зазвонил телефон. Девушка схватила трубку, продолжая гневно таращиться в мою сторону:

— Алло! Да! Да. Да? Да…

Она растерянно посмотрела на меня. Её миропорядок рухнул:

— Пациент отказался от визита. Вы сможете подождать полчаса? — спросила задумчиво.

Когда мне вынесли распечатку обследования, она, по моей просьбе, отправила его по факсу в клинику. Вечером зазвонил телефон.

— У меня две новости» (опять!) – прозвучал знакомый голос. — Плохая – что ваш диагноз более чем подтвердился.

Снова тревожная пауза.

— Хорошая – операция завтра. Приезжайте к девяти.

Время – странная штука, оно может тянуться или вообще стоять на месте, быть потерянным или бездарно растраченным, лететь или сжиматься пружиной. На мой взгляд, время – самая дорогая валюта мира. И никто не знает своего остатка на счёте. Мы бездумно проматываем своё состояние, не ожидая, что однажды позвонит Бухгалтер и сообщит, что кредит закрыт.

Ещё вчера утром я и не мог представить, что через двое суток будет решаться вопрос о продлении моего «финансирования». Между этими календарными точками не заурядные двое суток, а бездонная временнАя пропасть.

Возможно, что ещё меньше, чем через день, все мои заботы станут неактуальными. О том, существует ли такая вероятность, я спросил у моего собеседника, сидя в старом Опеле. Он не отвёл глаз и ответил: «Пятьдесят на пятьдесят». Я был благодарен ему за честность.

Прошедшие сутки, насыщенные событиями до предела, пролетели со свистом пущенной стрелы. Сейчас же время снова замедлило свой ход, оно становилось тягучим и вязким, как расплавленный воск. И я, словно увязшая в нем муха, был уже неспособен к резким движениям. Мои попытки сосредоточиться на самом важном, доделать хоть что-нибудь из массы начатого и незаконченного, заканчивались не начавшись. Я вовремя смог погасить панику, подступающую со всех сторон и накрывающую с головой. Я просто сказал себе: «Я непременно вернусь». И пошёл спать.

Утром я вошёл в клинику, где меня уже ждали. Был препровождён в палату, там уже мотал свой срок сухонький, но энергичный пенсионер. Он бурно обрадовался моему появлению, одному было скучно.

— А вот мы сейчас шахматишки за знакомство организуем! Умеешь фигурки-то двигать? — радостно засуетился старожил.

Я не успел ему ответить, как в проёме двери образовалась медсестра и дёрнула меня за рукав:

— Пойдём уже, тебя в клизменной заждались!

Жизнь снова набирала привычные обороты. Как назло, эту унизительную процедуру исполняла практикантка модельной внешности. Она не оставила мне никаких шансов для знакомства. Барышня и сама была не в восторге от своей нынешней специальности и особо не утруждала себя нежностями с пациентами. Меня она закачала по самые ноздри.

Процедура была в самом разгаре, когда в дверь забарабанили:

— Долго ещё?! Ехать пора!

«Накрылись шахматы» — с тоской подумал я. Меня, ещё непросохшего, водрузили на каталку и повезли по коридорам и лифтам в операционную. В ней всё блестело и сверкало, надо мной парили блоки светильников. Я узнал по голосу своего вчерашнего знакомого, до глаз скрытого медицинским камуфляжем: «Не переживайте. У вас всё будет хорошо».
Где-то я уже это слышал…

Я открыл глаза в полумраке, рассеянный свет шёл откуда-то сбоку. «Значит всё получилось» — всплыла равнодушная мысль. Сил радоваться не было. Я попытался повернуть голову, но моё сверхусилие не увенчалось успехом.

— О, кажется очнулся! — прозвучал озабоченный голос.

Надо мной склонилась дородная медсестра, её роскошная грудь колыхнулась в вырезе халата. У лица она держала бутерброд, от неё пахло кофе и ещё чем-то волнующим. Её внимательные глаза в упор изучали моё лицо и как бы решали — стоит ли переходить к собеседованию? Решила, что пора.

— Тебя как зовут? — этот простой вопрос был на самом деле не так прост.
Это был тест на адекватность. Я помнил из рассказа хирурга о предстоящей операции, что на какой-то период мозг останется без должного кровоснабжения и могут быть последствия, вплоть до самых неприятных, у всех может проявляться по-разному.
— Саша, — просипел я. — А тебя?
— А тебе-то зачем? — медсестра перестала жевать.
-Ну как… — я покосился на шикарную грудь.
— Это что – предложение? — барышня выпрямилась, приосанившись.
— Угу, непристойное… — с трудом выговорил я длинное слово.

Этот короткий диалог окончательно лишил меня сил, и это не осталось незамеченным.
— Отдохни, мой рыцарь, она кокетливо улыбнулась. — А я пока душ приму…
И добавила громче куда-то в сторону:

— Нормально. Этот будет жить.

В Таиланд я всё-таки поехал. После десяти дней восстановления, мне было объявлено, что я годен к путешествиям.

— Только не ныряйте глубоко. Пока, — напутствовал меня мой армянский ангел-хранитель. Его мягкая ироничная улыбка словно подсвечивала смуглое лицо.
На местном пляже я был заметной фигурой. Кроме шикарного шрама на шее, я щеголял лиловым синяком, который начинался на скуле, а заканчивался глубоко в трусах.

Каждого местного Израиле, с кем я общался, в первую очередь интересовал уровень моего восхищения землёй обетованной. И не дай Бог ему (уровню) было оказаться недостаточно высоким.
— Как вам очень нравится у нас в Израиле?

— Очень нравится, что я здесь проездом, — я уже научился отвечать «по-еврейски». За что был испепелён взглядом и вычеркнут из жизни.

Я путешествовал по этой легендарной земле в компании с подругой юности. Она переехала сюда уже много лет назад и вполне обжилась. Могу не знать всех подробностей, но вроде бы изначально она была вполне русской, удочерённой в советской еврейской семье и переехавшей в Израиль вместе с
этими добрыми людьми в смутные девяностые.

Мой приезд преследовал две цели: первая – любознательно туристическая,
вторая – укрепить в путешествии по святым местам пошатнувшуюся веру. Скажу сразу – удалась только первая. Изрядная и повсеместная коммерциализация всего, что окружает и сопровождает таких горе-паломников, как я, ничуть не способствует возвращению в лоно церкви.

Окончательно разочаровался я в святых угодниках, плескаясь в мутных водах Иордана. Прислушиваясь к своим ощущениям, с досадой отметил отсутствие «праздника» в душе или хотя бы намёка на благостность. Вокруг из воды по грудь торчали причастные к таинству, бродили с глупыми улыбками на лицах просветлённые личности в белых балахонах, а мне всё никак не удавалось «поймать волну» всеобщего благоденствия. К тому же отвлекали рыбки, тыкающиеся в ноги, а некоторые заплывали неприлично высоко под крестильную рубаху, раздувшуюся пузырём.

У берега лениво шевелились громадные жирные сомы, вероятно взращённые на калорийных грехах человеческих, смываемых в изобилии с бессмертных душ. Взглянув на мордатых исполинов, я непроизвольно схватился под водой за сокровенное, дабы уберечь, если что.

Обратил внимание на очередь паломников к батюшке, который в конвейерном режиме крестил-благословлял-притапливал-доставал из воды и отпускал с миром очередного страждущего. Процесс шёл бойко, не более пяти секунд на человека. Я спросил крайнего и занял место в очереди, уверенный, что вот здесь меня, наконец-то, настигнет боголепие. Это был мой шанс и я даже слегка разволновался. Но это было напрасно. Со мной всё случилось гораздо проще и быстрее, чем с остальными. С тем же благостным выражением на упитанном лице святой отец деловито отстранил меня и взялся за следующего. С досады я чуть было не сплюнул. И тут до меня дошло – услуга платная!  «Зайцем» проскочить не получится. Что ж, заплачу по счетам позже, когда придёт время.

Я побрёл на выход. Подумалось, что легче изгнать торговцев из храма, гораздо труднее очистить души людские от запаха прелых купюр.

Покончив с возрождением духовности, я решил как следует рассмотреть местные достопримечательности. На арендованной машине мы планировали стартовать из Нетании, где жила семья Лены, вглубь страны. К нам собрались приклеиться её друзья, семейная пара на своей машине, тоже бывшие соотечественники. После недолгих согласований договорились встретиться на
автозаправке за городом.

Загрузив багаж, мы отправились в путь, но на выезде из города Лена вдруг вспомнила, что не оставила ключи для дочери, это было важно, необходимо было вернуться. Я развернул машину и ещё через несколько минут припарковался у её дома. Составил компанию своей забывчивой попутчице в походе в квартиру, ключи были оставлены, а я прихватил ещё одну футболку, на всякий случай.

Мы снова отправились по маршруту и вскоре, с небольшой задержкой, были на месте. Я не успел представиться для знакомства, как получил отповедь по поводу нашего десятиминутного опоздания. Я оглянулся на Лену, ища поддержки и она не заставила себя долго ждать: «

— Друзья, не сердитесь! Просто Саша забыл футболку – пришлось вернуться.

Скорбь отобразилась на лицах друзей. Уже в машине, я спросил Лену:

— Нафига?

Она даже расстроилась от моей тупости:

— Кто они тебе?! Ты их вообще впервые видишь. А мне они – друзья, мне с ними жить здесь.

Логика безупречная.

— А что такое шлимазл? — вспомнил я незнакомое слово, услышанное спиной от моих новых знакомых.

— Не переживай, они люди отходчивые. Уже завтра всё забудут, — Лена умела отвечать на неудобные вопросы.
— Да мне пофиг, вообще-то. Просто хотел расширить словарный запас… — не
унимался я.
— Тебе это слово не пригодится.

С Леной трудно было спорить, слишком давно её удочерили.

Турист

Мой переезд на Тенерифе стало большой неожиданностью для меня самого. Прежде я обходил вниманием эти острова. Мне претила сомнительная слава курорта, служившего Меккой скороспелым быдловатым миллионерам конца 90-ых, наскоро отсидевших и рванувших сюда прогуливать честно наворованное. Прочно застрявшая в сознании рифма «нары – Канары» не повышала рейтинг местности в моём виртуальном списке мест для посещения.

Оказавшись здесь в спонтанной туристической поездке, я неожиданно для себя начал открывать, шаг за шагом, всё очарование и разнообразие острова. Нигде до этого мне не было так комфортно и спокойно. Странное ощущение, что ты у себя дома. И оно крепло с каждым днём, радуя и волнуя.

И почти перед отъездом произошло случайное знакомство. Я забрёл в ресторанчик и, стоя у прилавка с морепродуктами, пытался сделать свой нелёгкий выбор. Приятная девушка с очаровательной улыбкой и лучистыми карими глазами пришла на помощь и что-то посоветовала. Катя обедала здесь же с мужем, потомком древних гуанчей и их ребёнком. Немного пообщались. Как оказалось, она тоже приехала сюда из Питера в своё время, потом вышла замуж. На прощание оставила визитку – на всякий случай, работала в риэлторской фирме.

Возвращение домой

До того момента мне в голову не приходило, что покупка недвижимости за рубежом может меня как то коснуться. Это казалось настолько нереальным, что и говорить не о чем. Но тут мысль уже залезла в мою голову и начала вить там уютное гнездо.

За день до отлёта я позвонил Кате и попросил подробностей процедуры. Получил их с лихвой и ещё больше разволновался, потому как на деле всё оказалось вполне себе осуществимым. Мы объехали несколько продаваемых апартаментов для общего представления, без особой надежды на успех.

Из всего увиденного мне засел в памяти небольшой уютный поселок вокруг пляжа с вулканическим песком, обрамлённого высокими чёрными скалами, о которые разбивались в брызги океанские волны. Именно здесь я хотел бы жить, это стало очевидно.

На другой день я отправился домой. Остров проплыл под крылом самолёта и остался позади. Весь мой путь я находился под впечатлением новой идеи и вчерашней экскурсии.

Питер встретил ноябрьской грязной кашей под колёсами машин и плотными серыми облаками над головами прохожих. Depressione classica…

В квартире был полный бардак, напоминающий о спешных сборах в поездку. Которая уже закончилась…

Я включил компьютер и, подчиняясь какому-то настойчивому зову, начал просматривать первый попавшийся сайт с недвижимостью. Не прошло и десяти минут и – вот оно! Сердце гулко забилось в предвкушении удачи. Это был МОЙ вариант. В том самом посёлке, за посильные для меня деньги.

Звонок по указанному телефону, женский английский подтвердил информацию о продаже. Нет, русскоязычных сотрудников в фирме нет – британское риэлтерское агентство. Досада… Моего знания языка явно не хватит для ведения дел, слишком много специфики. Без профи не обойтись. Была — не была! Звоню Кате, объясняю ситуацию — нужна помощь. Понимаю, что придётся платить комиссию. Оказалось – нет! Чудесным образом удаётся договориться с конкурентами разделить комиссионные без повышения цены.

Кот в мешке квартире

На следующий день я летел обратно на остров. На месте оказалось не всё так гладко, как представлялось вначале. Я рвался взглянуть своими глазами на вожделенный объект недвижимости, но меня остановили на бегу. Квартира была сдана в долгосрочную аренду некой посредницей, про которую уже позабыли хозяева, живущие в Великобритании. И, по факту и по закону, жильцы имели все права не пускать никого за порог, вплоть до вызова полиции и привлечения к ответственности желающих проникнуть внутрь. То есть полным ходом шла подготовка договора купли-продажи апартамента, который я видел только на фото в интернете и издалека снаружи.

Директор агентства Маргарита, сотрудником которого была Катя, вела непростые переговоры с этой жуликоватой мадам и добилась (за некоторые отступные) прекращения договора аренды с нынешними жильцами через пару месяцев. Этого времени как раз хватало, чтобы подготовиться документы для сделки, а мне – собрать недостающие деньги для первого платежа.

Я пробыл здесь уже неделю, но меня категорически отказывались сопровождать для осмотра апартаментов, ссылаясь на местные законы и, ожидаемые, в связи с этим, неприятности. И я пошёл на хитрость – постучал в заветную дверь и объяснил, что живу неподалёку и у меня убежал кот, которого я видел только что перелезающим на балкон их жилища.

Жильцы — молодая британская пара — недоверчиво переглянулись, но впустили меня. Мы прошли по всем комнатам, заглянули под кровати и в туалет, проверили балкон, пошарили в подсобке – никого. Ребята даже расстроились, что не нашли неуловимого кота, а я, с трудом изобразив озабоченность, отправился «искать дальше». Я был очень доволен своей находчивостью и даже не подозревал, что вскоре буду гоняться по этим комнатам за вполне реальным котом.

Два последующих месяца пролетели в нервном ожидании эпохальной покупки. Время от времени прилетали известия из Тенерифе, как правило, ожидаемые — о поэтапном движении всего процесса. Лишь однажды Госпожа Фортуна выкинула фортель. Позвонила Маргарита и я уловил некоторое смущение в её голосе. Она посетовала, что продавцы квартиры очень нервничают – им крайне важно провести эту сделку в срок. Однажды уже был претендент на их квартиру, но в последний момент отменил покупку. Я не понимал, к чему эта лирика – моя заинтересованность точно такая же, как и у них. Маргарита не отказала себе в удовольствии выдержать театральную паузу и сообщила, что для большей уверенности в совершении продажи цена будет снижена на десять тысяч евро. Это была очень красивая и вкусная вишенка на торте всего мероприятия.

Ремонт

В назначенный день мы встретились у нотариуса, очень важного и колоритного господина, украшенного усами а-ля Сальвадор Дали. В отличие от них обоих, продавцы — пожилые супруги, не были так роскошны, выглядели неуверенными и озабоченными. Вероятно, это был вынужденный шаг — что-то изменилось в их жизни не в лучшую сторону.

Я получил долгожданные ключи, искренне поблагодарил их и пообещал содержать их бывшую квартиру в лучшем виде. А там было над чем поработать. После выезда квартирантов требовался основательный косметический, а местами и капитальный ремонт. Мои финансы стройными голосами пели романсы, поэтому за дело взялся сам.

Давно я не трудился с таким удовольствием! Остров открылся для меня ещё с одной стороны. Раньше я искал и исследовал потаённые природные уголки и аутентичные горные деревушки. Теперь же моей страстью стали строительные, хозяйственные, мебельные, интерьерные магазины во всём их многообразии.

К пляжу, до которого всего три минуты пешком, я спускался чтобы оттереть чёрным вулканическим песком следы краски с конечностей, заодно освежиться в ласковом февральском океане.

И вскоре квартира преобразилась. Она засветилась белоснежными стенами, засверкала светильниками и зеркалами, наполнилась новой мебелью и очаровательными безделушками.

Колючая грядка

Осталось навести порядок на балконе — устроить цветник на его грядке. Последняя представляла собой бетонную коробку с остатками высохших растений, прилепленную к ограждению и нависающую над соседской террасой нижнего уровня. Поэтому огородничеством следовало заниматься с предельной аккуратностью, дабы не намусорить вниз и не нарваться на скандал подозрительных и нервных пожилых соседей.

Из всевозможных растений я выбрал на цветочном рынке четыре кактуса. Все, как один, повышенной колючести и каждый замечательный по-своему. Они были совершенно разными по происхождению и вместе напоминали группу воинственно настроенных интернационалистов. Я просто влюбился в этот квартет небритых мучачос, и с особой заботой и тщательностью рассадил их на грядке. Пространство между колючими постояльцами присыпал мелкими белоснежными камушками, купленными специально. Получилось просто замечательно!

Закончил с земледелием я уже затемно, полюбовался делом рук своих в свете луны и отправился спать. Утром, едва продрав глаза, рванул пожелать доброго утра своим новосёлам. Вышел на балкон и задохнулся от негодования. Вся грядка была разворочена, один из кактусов завалился набок. Под ногами валялись комья земли вперемешку с камушками, которые выглядели уже не так празднично. Тем, которые остались в грядке, повезло ещё меньше: их обильно покрывали жёлтые пятна, источавшие отвратительный резкий запах.

Досталось и соседям снизу: их веранда тоже была вся в земле и камнях. С ними ещё предстояло объясняться. Герой этой вакханалии нашёлся сразу. Собственно, он никуда и не прятался. Здоровенный рыжий котяра возлежал на диване соседнего балкона и внимательно щурился в мою сторону. Мерзавец был явно доволен проделанной работой и моей реакцией на неё.

Я непроизвольно поискал глазами, чем бы запустить в эту наглую рыжую морду, но в этот момент на балкон вышла хозяйка, тоже рыже-конопатая девица с надменной физиономией. Она взглянула на меня, застывшего возле изгаженной грядки, злорадно оскалилась и погладила своего любимца. У неё не было причин для неприязни в мой адрес, с её котом мы тоже до этого не пересекались. Вероятно, они ждали, когда будет закончен ремонт – чтобы ущипнуть побольнее. Скорее всего, это была генетическая вражда ко всему русскому. Но, может я передёргиваю в горячке, а хозяйка – просто стерва и кот под стать ей. Кто знает, может быть, подобное соседство подтолкнуло к продаже квартиры прежних владельцев.

Первый враг

С котами у меня не складывалось давно. Изначально я относился к кошачьему племени вполне нейтрально, без особой любви, но терпимо. Пока меня не угораздило по молодости лет жениться на женщине с котом. В комплекте к ним шли её родители. Мы жили все в одной квартире, молодым была выделена отдельная комната. Кот, всеобщий любимец, был на редкость туп и гадлив. По всей квартире воняло кошачьими испражнениями, а лоток, установленный в туалете, всегда оставался девственно чист.

Моих новых родственников посторонние запахи не травмировали, потому как они счастливо обладали хроническим насморком. Настойчивые сообщения о регулярном минировании жилого пространства их лишь удивляли и тревожили не больше, чем несущественные новости из-за океана.

Я отмыл до состояния операционной нашу с женой комнату и под страхом смерти запретил коту входить туда. За каждую попытку проникновения тупая скотина получала тапком в лоб. Возможно, я переусердствовал с тапком, поскольку IQ и так негениального животного стремительно падало. Иначе как объяснить его упорные попытки попасть в запретную зону? А может ему стало нравиться состояние лёгкого сотрясения мозга сродни эйфории? Не знаю.

Только когда в очередной раз я за шкирку выволок из-под своей кровати этого недоумка, мы встретились взглядом и его обуял животный ужас. Среагировал в этот раз он неожиданно бурно – его прорвало снизу. Мощная струя ударила из-под хвоста как из перегретого огнетушителя. Я только и успел, что направить его в сторону двери, в которую в этот момент входила тёща в чём-то белом и праздничном.

Это не улучшило наши и без того напряжённые отношения. Чтобы положить конец возрастающей конфронтации, я предложил кастрировать котика. Где-то услышал, что эта нехитрая операция кардинально меняет психотип кото-индивидуума, а заодно избавляет от вредных привычек.

— Только после теб — тёща была настроена воинственно.

— Ваша дочь будет против,  — напомнил я.

— Переживёт» — буркнула «мама», видимо вспомнив свой личный опыт: её муж был полная размазня и подкаблучник. Разговор был окончен.

Но я не оставлял попыток и, спустя некоторое время, изрядно подпоив и ублажив жену, вырвал вялое заветное согласие, что когда-нибудь ЭТО сделаем. «Когда-нибудь» для кота наступило рано утром. Тёща же перестала разговаривать со мной еще раньше, что облегчало процесс согласования.

Пока родня смотрела утренние сны, я упаковал сонного друга в коробку из-под обуви и вприпрыжку помчался в ближайшую ветеринарку. Меня встретил заспанный практикант в нечистом халате. Он заканючил, что никогда до этого не делал такого, и наркоз под замком, и вообще…

Я, ожидая неминуемую погоню, был готов всё сделать сам и без наркоза. Но на моё счастье (и только на моё!) явился настоящий доктор и сделал всё как надо без лишних слов и эмоций. Я выходил из ветклиники совершенно счастливым. Примерно так выходят мамочки из роддома. Навстречу мне шествовала группа родственников, правда без цветов и с угрюмыми лицами.

Впереди размашисто шагала тёща, за ней семенил «верный друг и соратник». Строй замыкала моя любимая, ещё не пришедшая в себя после вчерашнего. Она едва плелась, они с котом были примерно в одинаковом состоянии. Я молча вручил коробку тёще, чтобы занять её руки – они так и ходили ходуном. Она всё ещё со мной не разговаривала, поэтому повернулась к мужу и сказала: «Наконец-то в доме появился мужчина». Тот согласно закивал.

Кот к вечеру совершенно очухался и был в радостном настроении. У меня был для него подарок. Я прихватил со стола хирурга пушистый мешочек, привязал к нему верёвочку – это стало его любимой игрушкой, он просто обожал гоняться за ней.

Впрочем, с женой и ее родственниками мы вскоре всё равно развелись. Но во мне с тех пор кое-что изменилось. При романтических знакомствах одним из секретных вопросов теперь был о наличие кошачьих в жизни потенциальной избранницы. И если тест был положительным, я мысленно помечал её, как бесперспективную.

Война

Итак, это — война. Мне нужно было как следует осмыслить ситуацию, чтобы достойно противостоять агрессии. То, что это не разовая пьяная выходка, а долгосрочные боевые действия, было понятно сразу.

Первое, что нужно было сделать — это защитить кактусы от нападения. Именно они были выбраны для атаки и оказались наиболее беззащитными, несмотря на грозную внешность. Я отложил в сторону всё запланированное на день и занялся фортификацией.

Была куплена пластиковая сетка, достаточно прочная для изготовления из неё короба, который был водружён на грядку поверх кактусов. Эстетика при этом была ни к чёрту – четверо смелых оказались за решёткой и печально таращились из своей тюрьмы. Но было не до красоты и не до соблюдения прав кактусов.

Только после этого навёл порядок с землёй, перемыл и выложил белые камушки. Наутро они вновь стали жёлтыми, сетка сверху была сильно вмята. Вероятно, она служила батутом этому бегемоту, а от прилива адреналинового счастья он гадил прямо под себя, то есть снова на кактусы.

Я повторил санитарно гигиеническую процедуру под глумливым взглядом кошачьих глаз. При этом под решётку в землю воткнул с пяток шампуров, образовавших редкий частокол. Я был взбешён и жаждал крови. Уже лёжа в постели поздно вечером, услышал долгожданный вопль, улыбнулся про себя и сладко уснул.

Утром я вышел на балкон и убедился, что всё сработало, как надо — кактусы остались не орошёнными. Но последнее слово опять осталось за соперником. На полу красовалась здоровенная куча – в ход пошла тяжёлая артиллерия.

Уже привычно убирая кошачье дерьмо, я решил действовать по науке. Выяснил у специалистов, что не любят кошки и получил массу полезных советов. Самые радикальные я отмёл без всяких сомнений. При всей серьёзности ситуации мне и в голову не приходила мысль об убийстве врага. Это было бы против правил. Это – табу. Но и сдаваться я не собирался.

Нейтральная полоса была обильно посыпана перцем, полита уксусом и украшена кусочками лайма. Но я снова просчитался. У вражеской армии отлично работали сапёры – хозяйка этого профессионального засранца, шипя и матерясь по-английски, отмывала балконный парапет от моего химоружия, обеспечивая проход для ночного рейда.

И тут я вызверел окончательно. Решение, креативное и сомнительное, родилось мгновенно. Я притащил из гаража лист фанеры нужного размера и упругости, выгнул его до появления лёгкого хруста и зафиксировал в «заряженном» состоянии. Установил это подобие катапульты в виде удобного подиума, полил валерьянкой, оказавшейся в аптечке. Сдвинул фиксатор на самый край и расположился в кресле за стеклом в глубине комнаты. Ждать пришлось недолго.

Грузный кошачий прыжок и… Гагаринское эпохальное «Поехали!» не шло ни в какое сравнение с этим возгласом ужаса и восторга, удаляющегося от стартовой площадки вражины. Новоявленный космонавт пытался рулить, активно вращая хвостом. Но ему это не очень-то удалось – не хватило опыта. Траектория его полёта гулко пересеклась со стволом пальмы, от которого он отрикошетил прямо в бассейн. Профессионально, почти без брызг уйдя под воду он тут же вынырнул и набирая скорость устремился к спасительной гавани подобно моторному судну. Во время плавания кот издавал утробный воющий звук, что ещё более роднило его с торпедным катером. В конце заплыва от даже вышел на глиссаду и, коснувшись твёрдой поверхности, пробкой вылетел на берег.

Поскольку лапы продолжали работать в режиме форсажа, мокрый снаряд в разы увеличил скорость и понёсся по прямой. Многие новички плавают с закрытыми глазами, и наш герой не был исключением. Главное – пошире открывать их на берегу, чего не сделал хвостатый экстремал. Или просто не успел.

Со всей дури с оглушительным треском он врубился в пластиковый мусорный контейнер. Тот загрохотал, покатившись по ступенькам. Звякнуло разбитое стекло.

Кот метнулся в густые заросли кустов и застрял там намертво, на одной печальной ноте передавая непрерывный сигнал бедствия. Переполошившаяся хозяйка добрых полчаса призывами и угрозами выковыривала его оттуда. Кот был домашний, до этого дня он не бывал на улице, только в квартирах и на балконах. Вечер удался, заспанная публика потянулась наружу.

Соседи

Подавляющее большинство проживающих в нашей коммуналке составляли подданые Британской империи. Моё жилище со всех сторон обложили дети туманного Альбиона. Я вторгся в их привычную среду обитания и невольно послужил раздражителем их эстетических рецепторов. В последние годы обнаружилась небывалая прежде активность выходцев из Советского Союза и рыжих существенно потеснили по всему острову. Я был одним из первых русских, захвативших плацдарм в этом коммунидаде.

К сожалению, репутация у приезжих русских – так себе, независимо от поведения. К нам относятся если не враждебно, то с изрядной долей настороженности или даже с некоторой опаской, в чём мне ещё предстояло убедиться.

Я постарался расположить к себе чопорных англичан, не раз пытаясь завязать разговор, но дальше ответных фраз приветствия с напряжёнными лицами беседа не двигалась. Ну и ладно. Со временем они сами поймут, какой я замечательный и всё наладится само собой.

Картину зарождавшейся российско-британской дружбы подпортил поселившийся неподалёку соотечественник с женой и двумя малолетками. Я обнаружил это соседство, приехав в очередной раз с «инспекцией» своих курортных метров.

Лёха

Рано утром меня разбудил раскатистый русский мат, доносившийся откуда-то с улицы. Я спросонья не сразу сообразил, в какую казарму меня занесло. И лишь убедившись, что путешествие на Тенерифе мне не приснилось, попытался прояснить происхождение такого креативного будильника. Я выглянул наружу и застал оратора во всей красе.

Через пару балконов от меня дородный мужик громил невидимого телефонного собеседника в хвост и в гриву, не стесняясь в выражениях. Его жена тем временем накрывала на стол на свежем воздухе, дети играли в догонялки. Никто из домашних не обращал внимания на грозный звероподобный рык. Видимо, привыкли. В отличие от домочадцев, жители близлежащих квартир привыкнуть не успели и привыкать, определённо, не хотели.

Они повылазили из своих уютных гнёздышек, кутаясь в халаты, и с возмущением на лицах и безнадёгой в глазах взирали на яростного декламатора. Было видно, что этот перфоманс для благородной публики хорошо известен и горячо нелюбим. Снизу от бассейна таращились, задрав головы, два угрюмых джентельмена. Они вполголоса обменивались безрадостными впечатлениями и, вероятно, строили коварные планы в духе MI-6.

Я заметил, что тоже попал в их поле зрения – один из заговорщиков кивнул в мою сторону и горячо забубнил другу на ухо. «Мочить надо обоих» — мысленно озвучил я его неслышимую реплику. Делать замечания в сторону злополучного балкона они, однако, не решались. Не позволяло воспитание, вероятно.

Лишь совсем отчаянная старушка-божий одуванчик, которая много повидала на веку и своё уже отжила, выкрикнула что-то дерзкое в сторону громкоговорителя и погрозила сухоньким кулачком. Она чуть было не грохнулась в обморок, когда осознала, что её услышали. Малый на секунду отнял руку с телефоном от уха, внимательно посмотрел на побледневшую даму поросячьими глазками и вдруг, радостно заулыбавшись, помахал ей в ответ пухлым кулаком размером с детскую головку.

Впрочем, короткая разрядка напряжённости сменилась очередным раундом отборного сквернословия. Я позавидовал иностранцам, которые слышали только «музыку», не понимая текста. Иначе они узнали бы для себя много нового про патологическую физиологию зама по строительству, нездоровые тайные увлечения главного бухгалтера Мариванны и заковыристые сексуальные маршруты нерадивых смежников. И ещё кучу увлекательной информации.

Я сообразил, что это была ежедневная рабочая планёрка с беспокойным коллективом единомышленников из Сургута. На другом конце провода редко решались полемизировать с начальством, поэтому говорун замолкал лишь на секунды для набора в лёгкие воздуха, чтобы смачно выдохнуть свой нескончаемый монолог. Судя по разнице во времени, грозный босс лишал предобеденного аппетита изрядное количество подчинённых. Сам же, наоравшись досыта, с благодушным видом усаживался пить кофе с круассанами. Его аппетиту брифинг не вредил.

Это Наполеон сказал однажды: «Гнев не должен подниматься выше жопы». Бонапарт мог без всякого рукоприкладства, одним голосом, вогнать собеседника в глубокую кому, сам оставаясь при этом совершенно спокойным. В этом смысле, у великого магистра в непокорённой им загадочной России, обнаружился незаурядный и красноречивый последователь.

И тут я понял, что надо идти в гости. Под тревожные взгляды соседей подошёл к нужному апартаменту. Дверь открыл глава семейства — белобрысый упитанный детина с нависающим животом, под которым пряталась добрая половина роскошных бархатных трусов. Это была единственная часть туалета на всём его могучем теле. Эту часть своего гардероба он постоянно ощупывал и поправлял, вероятно, чтобы убедиться всё ли на месте, так как убедиться в этом визуально он не мог.

Этот альбинос, видимо, упорно пытался загорать и поэтому цветом напоминал варёного рака перед подачей. Так и хотелось присыпать его укропом.

Мельком взглянув на меня, он озабоченно насупил белёсые брови и, обернувшись назад, позвал с заметным беспокойством в голосе: «Зайка, тут какой-то козёл припёрся, иди – переводчиком будешь».

— За козла – ответишь, — вместо приветствия буркнул я.

— Оба-на… Да ты русский что ли?! — он явно обрадовался, но ничуть не смутился. Смущаться этот боров совсем не умел.

— Что ж ты сразу не обозначился? Мы тут уже месяц почти, сегодня вечером уезжать… — уже огорчённо посетовал бегемот. «

— Выпить не с кем! — он широким жестом махнул в сторону обширного бара, — Кругом одни враги… — подытожил угрюмо.

Теперь стал понятен уровень психоза местных жителей. За месяц, пожалуй, они могли уже начать понимать кое-что…

— Вчера приехал. А сегодня с утра понял, что без знакомства с тобой жизнь скучна и однообразна.

— Ну и правильно! Меня Лёха звать, — хозяин протянул мне свою пухлую ладошку.

Похоже, мой заряд сарказма пропал даром. Я влез в обширное рукопожатие, назвался. С облегчением подумал, что семейство здесь только на отдыхе, который к счастью для всех, кроме Лёхи, закончился. Вопрос разрешился сам собой, обошлось «без стрельбы и поножовщины». Мы потолковали немного ни о чём и я удалился, чтобы не мешать сборам, которые были в самом разгаре.

Соседи были сражены наповал скорым отъездом беспокойного семейства. Вероятно, они связали его с моим визитом. Это, несомненно добавило мне авторитета, но, вопреки моему ожиданию, ещё больше оттолкнуло от меня местное население. Кулуарно они решили, что безопасней держаться от меня подальше.

У восточных славян, как и у многих других народов, считалось, что покойники делятся на две категории: умершие «правильной» и «неправильной» смертью. Собственно, «правильно» умершие – те, кто умер естественной смертью, прожив отмеренный срок. Самоубийцы, убитые матерями младенцы, некрещеные, погибшие в результате несчастного случая и те, кого прокляли родители или колдуны – умерли «неправильно». По народным поверьям девушка, умершая «неправильной» смертью — утонувшая обрученная или утопившаяся из-за любви —  становилась русалкой.

Сказка о мести

Глава 1. Ворота

Маришка упивалась жалостью к себе. Повод был так себе, на мировую катастрофу не тянул, но все же. Ее развел по телефону «майор ФСБ». Мошенники кинули на полмиллиона, но обидно было не из-за денег.

Маришка, или правильнее было бы называть ее Марина Григорьевна, преподавала историю в юридическом институте. Она себя считала грамотной женщиной, отлично разбирающейся в законах. К тому же имела ученую степень. И вдруг такое фиаско – повелась на банальный развод, описание которого сама же пересылала в Вотс Аппе всем знакомым всего две недели назад. Стыдобааааа…

Маришка рухнула в грусть-печаль, и сейчас красиво, как в кино, совершенно беззвучно роняла слезы, жалела себя и проклинала свою тяжелую судьбу.

Надо признать, что главной бедой все-таки был не этот проклятущий «майор», а неустроенность личной жизни. К своим сорока годам Марина Григорьевна кроме сомнительных предложений замутить отношения «без обязательств» получала внимание только от мужчин, которых считала недостойными даже ее мизинца.

Марина и правда была красавицей. Высокая ростом, стройная, ухоженная и манерная, она как магнит притягивала мужские взгляды. Копна рыжих волос, острый взгляд… Когда она неслась огненной фурией по коридору института, высоко задрав подбородок, то спиной чувствовала восторженные взгляды студентов. Она даже заводила иногда интрижки с пятикурсниками, но это было больше от смеси скуки и одиночества. Без тех самых «обязательств».

Марина же хотела «настоящего мужчину» — молодого, симпатичного, ухоженного, непременно обеспеченного, холостого, без всяких там бывших жен, кучи детей. А еще умного, занимающегося саморазвитием, не пьющего, внимательного, заботливого и готового «взять на себя ответственность».

Но властный характер и желание непременно указать всякому встречному как ему следует жить, быстро сметало с горизонта личного фронта всех помышляющих о дружбе и любви с этой генеральшей, как за глаза называли ее коллеги и студенты. Себе же исчезновение очередного кавалера она объясняла тем, что это не «настоящий мужчина» и ему до ее «уровня» еще расти и расти.

Тем временем, пока Марина Григорьевна жалела себя не жалея времени и макияжа, на Москву опускался вечер. Замученные жарой люди потянулись в парки – в прохладу вековых кленов и дубов, и к прудам, которые опоясывали плакучие ивы.

Вот за их длинными ветвями, которые отделяли уютный закуток у воды от остального парка, Марина и решила присесть. Каким-то чудом здесь никого не было. «Как заколдовал кто-то себе местечко» — отметила она про себя, и тут же осеклась по поводу глупых мыслей про волшебство.

Все разговоры про эзотерику, магию, волшебство и прочий бред она отметала сразу. Религия и суеверия — для темных и необразованных людей, а она к таковым не относится.

Она устроилась у самой воды и даже опустила в нее ноги, усевшись на бревнышки, что стенкой подпирали бережок в этом месте. Четко напротив ее убежища, в середине пруда был живописный островок, весь покрытый деревьями. В их тени прятались выстроенные в 19 веке ворота, которые почему-то называли Русалочьими. Марина Григорьевна знала все подобные непрактичные постройки для развлечения гуляющих в Царицыно, разбросанные по парку: грот со статуей богини, храм Цереры, Башня-шутиха, мостики и павильоны. Вот и ворота из головы того же затейника, наверное. Женщиной она была обстоятельной, и раз уж такой вопрос возник, а ответом на него она раньше не озадачилась, то тут же достала телефон, забила в поисковик: «Русалочьи ворота» и открыла первую же ссылку.

«Легенда о Русалочьих воротах в Царицыно связана с аркой, названной так из-за народных преданий о русалках и празднике Троицы, когда девушки водили хороводы рядом с ней.

Тайны и народные поверья: В народе также ходили слухи о том, что в пруду водятся русалки, но эту деталь обычно не обсуждают».

«Бред какой-то опять понапридумывали!» — выругалась Марина на «волшебные ворота».  Взгляд ее с отражения ворот в тихой воде скользнул на ее саму. Она поправила непослушную прядь, провела рукой по груди, полюбовалась ногами. Хороша же! Пусть катятся к черту эти идиоты, которым она не досталась. И майор этот туда же!

Она перебралась на берег, расстелила куртку и устроилась поудобнее. Страшно клонило в сон. Она откинулась навзничь, чтобы просто немного расслабиться, подложила руку под голову, и стала рассматривать постройку.

Немного полежав, она снова села, потянулась к сумке и аж подпрыгнула: рядом сидела какой-то неземной красоты девушка – маленькая, хрупкая, длинные волосы скатывались пепельной волной по плечам и укрывали ее до самого пояса. Гладкая кожа была белой настолько, что отливала голубизной и просвечивалась, позволяя видеть как по шее и вискам разбегаются дорожки тонких венок. Но самыми удивительными были глаза: сине-зеленые, похожие на омут, где веками копились скорби и горе всего света.

— Вечер добрый, красавица, — пропела, словно прожурчала ручейком, это невероятное создание. Маринка даже растерялась… если ее приветствовали красавицей, то каким эпитетом наградить  эту барышню? – Увидела, что грустно тебе, решила подойти, познакомиться. Меня Мария зовут.

— А я Марина, — и добавила, почему-то сочтя нужным уточнить: – Григорьевна.

— Вон оно как совпало, — девушка смотрела на нее пристально, не отрывая глаз, и у Маринки по спине побежал холодок. Хотелось встать и уйти подальше, но что-то держало ее на месте, возле этого странного, будто из другого мира создания.

«Может, я сплю? Хотя если бы я спала, то мне бы не пришла в голову такая мысль», — подумала Марина.

— Ты веришь в чудеса? — в глазах девушки заплясали веселые искорки.

— Нет, — отрезала Марина. Она вообще не очень любила, когда над ней потешались тайком, а девица эта наглая именно этим и занималась, судя по всему.

— А во что веришь?

— В науку. В историю. Фактам верю, — отрезала она.

— А хочешь я расскажу тебя историю с фактам? Про Ивана Грозного и опричнину?

— Откуда у тебя эти факты взялись? – Марине не удалось скрыть в голосе профессиональный интерес.

— Ну Марина, — уже хохотала девица, понимая, что Маринка клюнула на приманку и с крючка не сорвется. – Вот кино смотрела, где машину времени изобрели и во времена Грозного попали?

— Иван Васильевич меняет профессию? Кто ж его не смотрел! Но там исторических фактов нет – все фантазии сценариста.

— А про машину времени веришь, что не фантазия? Может, я на ней и прибыла в ваше время?

— Да ну бред какой! Зачем?

— Ну, скажем, чтобы восстановить справедливость.

— Какую?

— Например, историческую. Чтоб правду узнали.

— Ну допустим. И что, расскажешь, как все было?

— Расскажу. А ты слушай, Григорьевна. Слушай.

Глава 2. Знакомство

Родилась я в семье именитой, что род свой ведет от Рюрика. Матери своей я никогда не знала, мне про нее не сказывали, сколько не спрашивала. Но тятенька во мне души не чаял, и баловал, как мог, — речь Марии лилась ручейком, и Марина словно погружалась в те далекие времена, а перед глазами разворачивались события давно минувших дней. Явно представился ей могучий красавец-богатырь, потомок великого рода, который несет на руках дочурку — маленького белокурого ангела.

— Жили мы тогда в усадьбе в Тарусе — воеводствовал папенька в тех землях.  И когда женился, выбрал место для гнезда семейного на слиянии двух рек – Оки и Тарусы. Прозорливый был, и землю тонко чувствовал.

— Землю? Ты вообще про что?

— Каждая река со своим характером, вся вода в мире живая. Бежит речка между деревень разных, оглядывается, в каждой чему-то учится, что-то познает… И несет свои знания в общий океан, где есть знания обо всем на свете.

— Типа Интернета чтоли? — Марина откровенно потешалась над этим тощим цыпленком с ее сказками.

— Типа да. — пигалица толи делала вид, толи и вправду не замечала сарказма собеседницы. — А пока эту информацию несет река – там и слезы людские, и горести растворены. Дождь прошел – смытое небесной водой или в землю уходит, или в реку ручьями уносит.

— Ну надо же. Вроде как вода все помнит?

— А ты поставь две банки воды и над одной молитвы читай, а другую брани каждый день. И два одинаковых растения поливай этой разной водой.

— И?

— От брани зачахнет. Впрочем, и второй зачахнет только от одного твоего присутствия.

Маринка аж задохнулась от злости и даже не смогла ничего высказать нахалке. Потому, что цветы у нее и вправду не росли. В ее доме выживали только кактусы.

— Так вот когда две реки сливаются, это как два мира соединяются, сила в том месте и мощь. Тятенька в таком месте и начал строить дом. Эх… Церквушку надо было впереди дома, или хотя бы часовню. Они бы стихию усмирили и от всего дурного, что две реки несли, нашу семью уберегли. Кто знает, может и со мной бы такого не случилось…

— Это ж сколько ж тогда в океане всего мрачного плавает? Как мы не передохли то еще всем миром? — невысказанную злобу Маринка ввернула в этот вопрос.

— Там вода соленая, а соль растворяет все беды. Сама ж дома полы с солью моешь, — Мария смотрела на Маринку так, словно мыть полы с солью было проявлением вселенской наивности.

— А ты откуда знаешь?

— Из океана выудила.

— Как?

— Не перебивай, пожалуйста.

— Ты мне не рот не затыкай, чем я полы мою у себя дома – это мое дело! Я соль в воду добавляю для блеска и чтобы…

— Ты слушать будешь или я замолкаю? — перебила Мария.

— Продолжай, — буркнула Марина, которая кипела от негодования, что ее так по-хамски прервали. И вообще эта барышня бесила ее все больше и больше своим неторопливым рассказом с нотами нравоучений. Но она стиснула зубы, ожидая перехода к женитьбе царя.

— Так вот. Дом тятенька выстроил на зависть соседям – высокий, белокаменный, тянулся он меж двух берегов как корабль сказочный. С одной стороны крыльцо высокое с резными деревянными балясинами, с другой — широкая терраса, от ветра, непогоды и яркого солнца стеной хмеля ползучего прикрытая. Мы там на закате ужинали всей семьей, да гостей привечали. Много я видела славных воинов – друзей отца…

Однажды, мне тогда пятнадцать лет исполнилось только, приехал к нам воевода новгородский, а с ним – сын его, едва вошедший во взрослые лета, но уже показавший в бою себя воином, как говорили, смелым и бесстрашным. Ох и хорош собой был: росту богатырского, сложен ладно, стати княжеской. Русый волос волнами на плечи ложится, а глаза… как посмотрел он на меня, так вроде до души до самой достал, да так там и остался. Иваном назвался.

Я глаз от пола поднять на него не смела, но сразу поняла, что и я ему люба. Так и сидели за столом: он меня глазищами своими, как стрелами, пронзает, а я красная как свекла до самых ушей, в тарелке ищу смелости. Хотя и не робкого я десятка: и на охоту с отцом выезжала, могла и конюших выбранить, если они без усердия лошадок чистили. Да и вообще глаз не опускала ни перед кем, всегда прямо и открыто смотрела на людей.

Еще по второй чарке не налили, а сотрапезники наши уже заметили, как он меня своими гляделками сверлит. Шуточки начали отпускать, мне от того совсем неловко сделалось. А виновник моего стыда с ними зубоскалит, говорит, мол, дочка у хозяина – красавица писанная, хоть сейчас женился бы, да не понимает, почему она глаза свои прячет, никак они у нее в разные стороны глядят. За столом – хохот и веселье, а я еще пуще вспыхнула, поднялась из-за стола и в свою горницу убежала.

Села у открытого окна на лавку, а меня трусит всю, словно озноб напал. И обидно до слез, что на смех меня подняли, а я, такая на язык всегда острая, даже ответить не смогла ничего. Да и понравился мне этот веселый богатырь былинный, чего греха таить. И совсем тут меня тоска накрыла, что разревелась я, да и прикрикнула, топнув ногой: «Ну, злыдень, берегись!».

А из-под окна с улицы голос:

— И что же ты, красавица моя, задумала? Со свету меня сживешь? — и опять хохочет, негодник.

— А вот и сживу!

— А сживай! Я все равно, как тебя увидел, сразу понял, что судьба нам по жизни вместе идти. И без тебя мне теперь свет этот не мил будет…

Меня слова те словно огнем прожгли, радостным огнем. Но гнев тогда мой не утих еще, я ему и бросила:

— А не пойду за тебя теперь. Хоть топись!

— Смотри как бы тебе самой не кинуться в воду от тоски по мне! — и хохочет, проклятущий.

Долго я сидела тогда у окна, прислушиваясь ночи. Вдалеке малиновка поет сладко, только вот под окном тишина.

Глава 3. Сватовство

Проснулась я утром от топота копыт и негромких окриков, какими лошадей понукают. Гости еще до зари уехали, а с ними и Иван, которого я в тот момент ненавидела больше, чем любила. Только вот уехал он, и словно душу мою с собой увез… Не мил мне день, и ночи бессонные покоя не приносят. А забудусь коротким сном, снится мне то свадебный пир, то омут темный в реке и погибель. Только вот кому сгинуть в этом омуте я не ведала – другу моему сердечному, по слову моему злому, или мне самой от тоски по нему.

Так и промаялась я все лето, пока однажды к вечеру не влетели во двор мальчишки с криками: «Сваты! Сваты к Марье едут!»

У меня сердце зашлось так, что аж дышать невозможно стало. Я ж сразу подумала, что от Ивана это сваты то… Ан нет, то Романовы захотели с Долгорукими породниться…

— Маш, так ты из Долгоруких? Тех самых?!

— Их тех, из тех… Из наших был князь Юрий, что Москву основал. Ну вы считаете, что он ее основал.

— А разве иначе было?

— Знаешь, почему его Долгоруким стали звать? Враги боялись его страшно, знали, что обиды не простит, и где не прячься, дотянется ручищами своими загребущими. Вот и до боярина Кучки дотянулся. Не знаю, как Степан во враги Юрия попал, но рассорка у них вышла еще в юных летах. Вроде по вине Степана невеста Юрия погибла. Он тогда сбежал от возмездия, и считал, что надежно спрятался, забравшись в глушь лесную. Хозяйство со временем заимел большое, семьей обзавелся, богатство накопил.

Юрий его только спустя почти полвека нашел, а Кучка не признал в нем ни врага своего давешнего, ни князя Владимирского. Расправа суровая была, детей боярина он к своим сыновьям приставил… Хотя не к добру, ну да не о том речь сейчас. Земли Кучки присоединили к Владимирскому княжеству, а на месте усадьбы сделали заставу.

— Из которой потом выросла Москва… — подхватила Маринка. – Не особо отличается от официальной версии. Так что там дальше про свадьбу то?

— Я в ноги папеньке бросилась, говорю: «Не дай сгинуть мне, не давай согласия. Сердце свое я гостю нашему новгородскому отдала. Как не пришлет сватов до зимы, так пойду за Романова…»

Отец задумался тогда крепко. Говорю же – прозорливый он был, чуял неладное, но отказать единственной дочке не смог. А кабы тогда сосватали меня, глядишь, беды бы не случилось.

Глава 4. Расправа

Весь остаток лета я промаялась в муках любовных. Иван снился мне каждую ночь, как наяву. Правда все стороной стоит, улыбается и не идет ко мне. А когда опять кошмар про омут и утопленников.

Осенью молва донесла, что новгородские измену замыслили, бурлит русское царство, беде быть. У меня тогда сердце екнуло – к нам то по что они приезжали? Не к измене ли батюшку склонить? Было сунулась выведать у него про бунт да судьбу богатыря моего, но отец на меня только прикрикнул, что не в свое дело лезу. Мне бы, мол, брата няньчить, да жениха выбирать, а я про дела государственные выведываю.

Кстати, про брата же сказать забыла! В тот год, по весне, моя мачеха родила ему сына  – Владимиром назвали.

В ноябре гонец от царя прискакал с приказом собрать людей и присоединиться к войску в походе на Новгород. Отец как уехал, я и слегла с горячкой нервной от страха за судьбу возлюбленного своего. В память пришла только после Рождества Христова. В усадьбе все смурные ходили, чернее тучи. На расспросы мои никто толком ничего ответить не мог, только слухами делились: что государь наш, Иван Васильевич войска собрал огромное, болтали, что сто тысяч человек. Пошел на Новгород, казнил всех бояр и сжег город.

— Не было столько воинов на Руси в то время, — безапелляционно заявила Марина. — По летописям около 15 тысяч людей было в том походе. Я про разгром Великого Новгорода лекцию студентам читаю, в тему вникала. Ты, наверное, только по слухам знаешь, а я все документы поднимала.

— Хорошая ты баба, Марина, но язык у тебя впереди тебя бежит, потому как ты ему не хозяйка. Давай-ка я тебе помогу с этой проблемой справиться, раз уж ты согласилась слушать, а не перебивать.

Маринка почувствовала, что губы сомкнулись так плотно, словно склеили их. Ей стало страшно до жути, но и пошевелиться она тоже не могла.

— Во, так то лучше будет. Слушай дальше. В конце января отец людей прислал, с письмом и приказом как дни теплые выдадутся, собирать нам с мачехой пожитки и двигаться обозом в Александровскую слободу. Людей с собой брать не велел, мне за няньку Володеньке быть, конюшему немому — обозом править, да мою нянюшку старую взять, что в доме нам прибирать помогала.

Оно хоть и недалече ехать было, а с маленьким мы три дня добирались.

Глава 5. В слободе

По приезду разместились в доме большом, светлом и теплом. До палат царских – рукой подать, только по мосту через реку перейти. Новый дом наш, царем пожалованный ему, как новому воеводе государства, тоже на берегу стоял. Мне особенно беседка в саду приглянулась, что над водой была устроена.

Тем же вечером меня отец позвал по берегу пройтись, слободу осмотреть.

— Марьюшка, дочь моя… Разговор у меня к тебе тяжкий будет… — начал он едва мы от дома отошли. Говорил он с паузами, будто тяжелые валуны ворочал и ему между словами отдых требовался.

Все у меня внутри тогда обмерло, потому что поняла я, к чему разговор этот. Еще как болтать про казни начали, поняла, что не увижу я друга своего сердешного.

— Сказывай, папенька, — я постаралась виду не подать, что внутри меня холод могильный разлился.

— Не дождешься ты любимого своего… Нет его больше на свете этом, — отец говорил тихо-тихо, словно через силу.

Я тогда почуяла, что если рыдать начну, то словечка больше не скажет. Поэтому держалась изо всех сил.

— Папенька, ты мне скажи… Он среди изменников был?

— Ох, доченька… Сложно тут все, запутанно. Измена она вроде и не измена вовсе, но…наказ  тебе строгий: никому никогда не сказывай, что были они у нас в Тарусе. От этого жизнь моя зависит, да и всего семейства нашего.

— Батюшка, а ты тоже… с изменниками? — я перешла на шепот. За себя я не боялась, а вот отца и Володеньку потерять – выше моих сил было даже представить.

— Марьюшка, сложно тут все… И бояре против царя умышляют постоянно, и опричники людей секут без повода. Да Малюта еще… зверь лютый.

— Кто такой Малюта, батюшка?

— Не знать бы тебе лучше его, Мария. Сподручный царя, Григорий Скуратов, из бояр Бельских. Ростом мал, а злости в нем — на сто чертей хватит. Сторонись его, пощады не знает. Для него что боярин, что митрополит, что девица или дитя малое – все едино, если он решил, что против царя у них умысел есть. Голыми руками задушит.

— И дитятко? — ахнула Мария.

Отец промолчал.

— Всю семью Ивана твоего извели под корень. Не замышляли они измену против царя, я точно знаю, что наговор это был. Да и вообще вся эта история похожа на умышленную рассорку… ну да не мне судить о том. Ты главное запоминай – нигде не сказывай, что знакомы мы были. Малютины ребятушки еще сыск не окончили, не дай Бог услышат чего. Про сватов от Романовых тоже не болтай. Не ворошить лучше ту историю. Свободы у тебя тут меньше будет, чем в Тарусе, но раз на службу меня царь взял, я о твоем будущем похлопочу.

Тут уже я не выдержала, зарыдала. Как представила, что милого моего нет на свете, а меня замуж отдадут – жизнь мне не мила стала.

Глава 6. Весточка

Так потихоньку до весны дожили. Со двора я старалась не выходить, опричники ребята горячие и вольные. Меня еще по зиме один подловил, зажал у забора, да под юбку полез. Я ему в волосы вцепилась, а он только пуще хохочет, мол, горячая какая девка попалась. Меня как осенило:

— Ты, говорю, козел душной, просто не знаешь какой у меня папенька горячий! Я ему на тебя покажу, так голыми руками придушит!

Он замер на миг, а я успела тем воспользоваться, укусила его за руку со всей яростью, на какую способна была, да вырвалась.

— Воеводова дочка я!

После того случая только с конюшим по слободе ходила.

Володенька наш подрастал, к лету на ножки крепко встал и полюбилось нам с ним на реке играть. Вот так один день братик уснул у меня на коленках после полудни на бережку под ивой.

Я воду всегда любила, волшебство в ней какое-то есть. Все беды растворяются, если с речкой поговорить. Если в безветрие долго на воду смотреть, видится, как водная гладь мир наш грешный  будто надвое делит… Мы можем потрогать и ощутить воду, она видима, ощущаема и даже имеет вкус а сейчас и цену. Как и вся наша реальная жизнь. Но не можем потрогать воздух. Только разве его нет? А что мы тогда вдыхаем? Так и мир мыслей, эмоций, желаний и выборов… Он тоже невидим, как воздух. Его нельзя потрогать и продать.

А теперь смотри как интересно: птица летит, рассекая воздух. Но «потрогать» можем только ее отражение в воде. Капля росы незаметно глазу скатывается с листочка ивы. Но упав на гладь воды, образовывает круги, которые явно заметны. Многое, невидимое глазу и не ощутимое в зеркальной водной глади становится видимым.

Ведь так и вся наша жизнь, все обстоятельства, люди и события — это зеркало, водная гладь мира эфирного, тонкого: мира наших мыслей, убеждений, желаний. Где-то там в глубине этого мира возникает желание, которое мы часто даже не осознаем. И проявляется оно чаще всего приходом в нашу жизнь других людей или событий, которые всеми силами помогают этому желанию проявиться и исполниться.

А меня тогда одно страстное желание мучало — узнать, как любимому моему Ивану в мире ином, что тоже вроде как отражение нашего. Но весточку оттуда не подашь.

Вдруг голоса слышу:

— Так Малюта казнил его?

— Самолично задушил.

— А за что?

— Митрополит в Твери был, куда царь за благословением заехал, чтобы на Новгород пойти. А Филарет отказался. Еще и выговаривать царю стал, что грешное дело удумал он и пред Богом ему оправдания не будет. Царь в гневе выскочил во двор, а Малюта задержался.

— Ох, беде быть…

— Уже беда. Знаешь сколько людей порубили опричнички? И большинство погибло без вины своей. А потом еще царь велел сыск учинить, и больше сотни бояр казнили на главной площади.

— А воевода тамошний?

Тут я аж дыханье затаила, по мыслям моим они весточку мне от Ивана принесли, не иначе.

— Того Малюта порубил первым дело. На коне ворвался в палаты и прям на глазах у семьи. Да и семью потом… лучше бы уж следом за ним.

— Лютовали?

— Жену с детьми малыми на следующее утро казнили по приказу царя, а сына старшего Малюта в пыточной уморил. Дознаться пытался про изменников.

— Да уж…

Голоса утихли, а я обмерла при тех словах, и не знаю, сколько просидела так. Покуда Володенька не проснулся, и тормошить меня не стал.

Глава 7. Жених

С того разговора возненавидела я лютой ненавистью этого Малюту, которого даже не видела ни разу. Стала прознавать про него, да папенька меня одернул, сказал, что молодой девушке не гоже любопытствовать про мужчину.

Не допытывалась больше, но ушки на макушке держала всегда. И научилась мимоходом тему заводить в нужную мне сторону. Прознала так, что Малюта – верный пес Ивана Васильевича. На расправу с врагами царя скорый, жизнью особо не дорожит, договориться с ним сложно. К тому же хитер, как змий, и изворотлив.

Вообще опричников так и звали за глаза: «Царевы псы».

— Маш, а правда, что у них к седлу была песья голова пристегнута? — выпалила Маринка и поняла, что ее безудержное любопытство сильнее любых чар, раз она снова может говорить. Надо только гнев свой сдерживать и не спорить с этой девицей.

— Правда.

— Прям отрубленная?

— С ума сошла чтоли? Глупость-то какая… Смердеть же будет невыносимо. Из дерева мастера вырезали да раскрашивали.

— Аааа… так потому и не нашли их наши археологи.

— Жгли их потом, ну да ладно, слушай дальше. В марте всем знатным родам разослали указ явить дочерей на смотр невест для царя. Он хоть и стариком сорокалетним был уже, но удумал еще наследников завести. Отцу тоже велено было меня привезти. Я в ноги папеньке кинулась, но он хоть и баловал меня все жизнь, тут царя ослушаться не посмел. Одна надежда была, что меня недостаточно родовитой найдут. О матери моей папенька говорить отказывался, но царь, видимо, знал о ней больше, чем я, раз повелел его очам представить.

Ох, какой позор был… Смотр тот в Москве учинили, понавезли бояре своих дочек. Там я в первые близко увидела псового вожака — Малюта лично невест осматривал, да заставлял юбки задирать. Мол, бедра широкие должны быть, а под сарафанами не видать. Ненависть моя к нему еще пуще за то унижение разгорелась.

В итоге выбрали два десятка девиц, коих представили царю. Он тогда Марфу Васильевну выбрал, Собакину. Да вот только умерла она через две недели после свадьбы.

— Маш, а от чего померла?

— Не знал никто, но слухи поползли, что царь проклят. Мол, с кем ложе разделит, той смерть сразу. Потому-то после Марфы даже самые отчаянные бояре, кто желал с царем породниться, стали своих дочек из слободы увозить. Болтали еще, что сами Собакины эти слухи и распускали, за что царь отправил их в ссылку.

После смерти Марфы опять про женитьбу слухи поползли. Но церковь больше трех браков запрещала. Царь угрозами и щедрыми дарами монастырям все-таки выбил разрешение на женитьбу. Собрался было новый смотр проводить, но там уже бунт начал зреть не за власть, а за жизнь… Потому сделали все тихо — выбрали невесту с прошлого смотра – Анну Ивановну, из Котловских. Тихую свадьбу в слободе играли. Я только один раз ее видела, когда они из собора выходили после венчания.

Болтали, что на пиру сидела она печальная и бледнее смерти. Что случилось ночью в царских палатах — никто не знает, да только видели Анну после свадьбы всего несколько раз. Еще бледнее прежнего и с заплаканным лицом. Потом и вовсе пропала она из виду, а царь стал новую жену выбирать.

Глава 8. Невеста

На Покров день батюшка домой вернулся мрачнее напитанной снегом тучи. Сел за стол, замахнул чарку настойки и позвал меня на разговор.

— Марья… Царь велел к свадьбе тебе готовиться…

Сердце мое забилось часто-часто, как птичка в клетке. Почуяло, что и мне неволя уготована. За время, что мы жили в слободе, я уже запомнила, что «царь велел» — это окончательный приговор. Спорить – вызвать гнев царя и немедленную расправу от Малюты, либо подозрения в измене, что еще хуже. Но поводы были — Ивана Васильевича отравить пытались уже столько раз, что опричники счет потеряли. То кухарку поймают с отравой, то постельничий заподозрит слуг царских в попытке травы ядовитые в подушку напихать. То убийцу на заднем дворе словят и он под пытками сознавался в умысле против царя. Где уж там правда была, а где люди из страха на себя клеветали – только сам Малюта, наверное, и знал.

А потому не стала я папеньке сердце рвать, на нем и так лица не было. Убежала в горницу свою поскорее. Рыдала всю ночь, просила Ивана моего меня к себе забрать, да проклинала его страшными словами, что меня бросил одну в этом мире.

Когда играли свадьбу царскую с Анной, то торжественность соблюли – венчание в церкви подле палат царских, да пир свадебный. Моя же свадьба была больше на похороны похожа. Разрешение на венчание царь даже не просил — уготовил мне участь невенчанной жены. Пир собрали тихий, в ближнем кругу – жених с невестой, папенька мой, Малюта окаянный, что брак наш устроил, да еще десяток его псов.

Отец молча выпивал чарку за чаркой, царь на него взгляды бросал не добрые. Опричники после первых чарок балагурить было начали, но Иван Васильевич молча по столу кулаком ударил, они и притихли.

А сердце мое уже знало, что не свадьба это, а поминки мои.

Недолго длился пир, как пришли служанки, и повели меня под руки в покои царские – к брачной ночи готовить. Я еще дома в сапожок нож припрятала, решила, что лучше пореже себя, чем невенчанная да со стариком лягу. Служанки меня раздевать было начали, да я прогнала их с криками, что раз я теперь жена царская, то и приказы мои – ровно как Ивана Васильевича приказы.

Села одетая в кресле у камина, а как шаги нетвердые царя услышала, так вскочила и нож к шее своей приставила. С ним он меня и нашел в спальне.

Глава 9. Брачная ночь

— И что же ты девица удумала? — Иван Васильевич удивился, но не разгневался. Прошел в горницу, сел в другое кресло, вытянул ноги и взглядом показал на сапоги: — Ну-ка, положи игрушку свою, а то порежешься невзначай. Сапоги мне сними, жена, а то ноги ноют. Подагра окаянная…

— Не жена я тебе! — внутри меня рос гнев лютый и праведный. – Не буду с тобой жить во грехе!

— А куда ж ты денешься-то, милая? — царь улыбался, и меня это еще пуще злило.

— Убью себя!

— Неужто быть мертвой невестой лучше, чем царевой женой? – тихо спросил меня…получается, что муж. Голос его был такой грустный, словно не я умирать собралась, а он сам уже одной ногой в могиле стоял. Стыдно мне стало… Опустилась я обратно в кресло, спрятала ножичек в сапог и решила, что объясниться надо мне.

— Не гневайтесь государь, другого люблю — мертвого уже, но сердце мое с ним, — я так удивилась поведению и смиренным словам царя, которого молва представляла гневливым супостатом, что опустилась на колени возле него и стала снимать сапоги. — Ежели бы была на то воля Божья, да венчали бы нас с вами по закону Божьему, я бы верной и преданной женой вам стала. А без любви, да во грехе жить не буду, хоть убивайте.

— Ты садись, дурная девка в кресло, да сказывай… Это ж какого другого? Малюта мне все о тебе донес, не было у тебя женихов, и никто к тебе даже свататься не думал. Да и не видели возле тебя никаких молодцев.

— Хитер ваш Малюта, да тут сам себя обхитрил. В Тарусе еще жених у меня был…

— Вон оно как… И что ж не поженились?

— Папенька не велел говорить никому, иначе и ему, и Володеньке не жить, как он сказал.

— Сказывай, слово царское даю, что не трону твоих родных. Не зверь я, хоть я считают меня таким…

— Все сказывать? Как есть?

— Да. Как мог Малюта такую оплошность допустить, что девку порченную царю в невесты сосватать? А ежели допустил – значит либо дурак, либо умысел на то у него был. Сказывай! — прикрикнул царь.

Знаешь ли ты, сколько горя и слез скапливается в сердце, если горе случилось, а рассказать об этом некому? Вот и я не знала. А царь подпер кулаком подбородок, уставился на меня глазищами своими темными и замолк. Особое что-то в его глазах было. И в молчании этом гробовом.

Я хотела без подробностей поведать что да как было, но под взглядом его исповедоваться начала. А царь все смотрел на меня и слушал, пока я, обливаясь слезами, сказывала ему про встречу нашу с Иваном, да как влюбилась без памяти и ждала весточки каждый день. И как Малюту ненавижу люто за то, что на муки такие обрек его.

После того, как я умолкла, Иван Васильевич тоже долго молчал, устремив взор на огонь свечи. Потом встал, посмотрел на меня еще раз, словно прощаясь и вышел.

А через минуты враг мой лютый зашел:

— За мной иди.

— Куда идти?

— За мной. И рот закрой свой, наговорила уже!

Глава 10. Мост

Из палат царских к воротам меня повел, а дальше к мосту. Не знаю куда ему царь велел меня отвести, да только поняла что, не жить мне больше птичкой вольной. Дорога та недолгая была, но я всю свою короткую жизнь вспомнила. И счастливое детство в Тарусе, где папенька меня баловал. И дома наш между реками. И пиры развеселые, где гостей собиралось множество. И Ивановы слова под окном, про то, что я сама утоплюсь от тоски по нему. И про нож вспомнила, что привычным движением обратно в сапог засунула, когда царь мне велел сесть.

На мосту сделала вид, что споткнулась – там бревна не все ровно уложены были, и подозрений не должно было возникнуть. Упала вроде,  а сама вытащила нож и кинулась на супостата ненавистного. Не знаю, на что надеялась… может на неожиданность. Но подумала, что раз мне не жить, то и дьявола этого не должна земля русская носить.

Ярость моя мне сил придала, но куда девицы против воина? Нож он у меня из рук выбил в одно мгновенье, а в следующее я уже держал меня за горло и прижимал к опоре моста. Да так сдавил, окаянный, что я сознание начала терять. Только ненависть и отчаяние мне сил дало, я ему коленом то двинула между ног, вырвалась и в воду прыгнула.

Глава 11. Нашла!

Мария замолчала, а Маринка почувствовала, что дуру эту ей совсем не жалко. Грозному тогда было лет сорок, может, чуть больше. Какой он старик? Ну да, мораль тогда строгая была, но прав был царь — разве мертвой невестой быть лучше, чем царевой женой. Дура и есть, еще и на Малюту кинулась, а потом в воду ледяную прыгнула. Нашла способ сбежать!

— А куда мне бежать было? — ответила Мария на вопрос, который Маринка еще не задала. – Все одно поймали бы и либо казнили вместе со всей семьей, либо в монастырь упекли, как Анну. Поплыла было к берегу…

— Сил не хватило? — съязвила Маринка.

— У меня на тот момент одно страстное желание было – отомстить Малюте, вот на него сил не хватило — отрезала Мария. – А плыть к берегу мне смысла не хватило.

— И что?

Мария посмотрела на нее как-то по-особому. На этот раз не просто не добро, а с ненавистью лютой:

— Что, окаянный, думал, не доберусь до тебя? Я тебе остаток твоей поганой жизни тогда испортила, помнишь? Как в немилость ты у царя впал? Как послал он тебя на войну…. И как шмальнули тебе в спину твои же подельнички. Случайно, думаешь? — Мария захохотала. Глаза ее горели голубым пламенем, волосы, словно наэлектризованные, торчали теперь дыбом. Да и лицо было теперь не бледно голубым, а темно-серым, с почти черными губами. Маринка испугалась так, что ни шевельнуться, ни говорить не могла от страха, который когтями в горло вцепился.

— Я тебя, ирода в той жизни через подручных твоих достала. Не знал, что незамужняя девица, которую жажда мести одолевает, в русалку оборачивается? Думал, что сказки это все? Неееет, пес поганый. Не может душа в другой мир с таким грузом уйти, а всей силы невинности и не виновности вы, живые, даже не представляете. Главное оружие наше — умение морок наводить. Гипноз по-вашему. Замороченный человек собой не владеет и послушен, как кукла заводная. Куда скажешь — туда и идет. Что мне надо — то  делает. Я вот сейчас хочу, чтобы слушала ты меня молча и от ужаса перед будущим трепетала. Поэтому будешь молчать, слушать и не посмеешь шевельнуться даже без угроз. Нет у тебя своей воли больше, только моя.

Так вот, вторая сила русалок — с водой разговаривать. Мы из этого мирового океана любые сведения в секунду получаем, как ты из своего Интернета. Через воду и морок наводим — полюбовался отражением своим, гордыня заиграла, вот сюда ручейком и можно влить любую прихоть русалочью.

Я через воду тебя и в следующей жизни нашла. Помнишь? Как на каторгу шел босой по тайге? Думаешь, случайно тебя соседи избили и разули? Нееет, супостат. То тоже морок был. В вашей связке женщина была, мне понравилось, что она рыжая и рябая была, как и ты тогда, при Иване Васильевиче. Я от Владимира за вами следила, долго момент улучить не могла. А потом за Уралом уже вброд реку когда переходили, я дождалась таки своего часа. Сильно она тогда захотела утопиться от отчаяния, прям как я тогда. Вот на этом ее и подловила, внушила ей мысль, что надо каторжника одного наказать сначала. Знаешь как весело было смотреть, как она ночью отдалась какому-то честному человеку, которого по навету осудили? Его другие каторжники уважали и слушались, поэтому она его и выбрала. Я к нему подобраться сама не смогла, не за что цепляться было. А она убедила, что это ты воруешь еду у соседей и доносишь о разговорах охране. Сдох ты, собака лютая, в болоте и могила твоя так и осталась без креста и имени.

Думаешь, эту жизнь доживешь спокойно до старости? Думал, не признаю тебя или сжалюсь, раз тело женское и доля незавидная? Нет, пес ты поганый! Я тебя через века буду находить. Во всех телах буду узнавать! — Мария опять захохотала безумным, каким-то дьявольским даже не хохотом, а грохотом.

Глава 12. Прощение

Маринка вдруг резко проснулась, а в следующую же секунду молния ударила в дерево, что раскинуло свою крону над Русалочьми воротами и оглушительно загрохотал гром, словно продолжения того хохота, что еще звучал в ушах.

«Безумный какой сон приснился, — мысли неслись вихрем. — Девица эта странная, царь, Малюта. Бред. Хотя странно, будто виновата я перед ней».

Не понимая, что происходит, она встала и пошла к воде – в голове билась одна мысль: надо умыться, смыть сон. Умыться. За несколько секунд перед глазами промелькнула вся ее никчемная жизнь, все бесплотные попытки обрести семью, отстранённость коллег и ее накрыла такая лютая тоска, что в глазах помутнело. Потом в голове зазвучал голос Марии: «Смысла дальше жить не хватило» и Маринка вдруг поняла, что в ее жизни больше нет никакого смысла. Даже жаль ей стало эту молодую дуреху, жизни не видавшую.

Маринка подошла к берегу, встала на бревнышко и просто шагнула в воду.

Второй раз она проснулась от того, что кто-то бил ее по щекам. Открыла глаза. На нее сверху смотрели глаз – темно-серые, обеспокоенные. Сама она лежала на траве, рядом на коленях сидел мужчина и пытался, видимо, привести ее в чувство.

— Очнулась? Ты совсем дура? Утопиться чтоли хотела? — глаза смеялись, хотя там в глубине продолжало плескаться беспокойство. – Там воды то по плечи! Тоже мне, русалка нашлась!

Маринка хотела было вскочить и высказать этому шутнику все, что думала о нем, о его вмешательстве и тупом юморе… Но не смогла. Вместо этого вздохнула, закрыла глаза и прижалась лицом к мокрой штанине. В голове мелькнуло: «Маш, прости меня за всю боль и горе, которые пришли к тебе через меня. А я прощаю тебя за месть твою страшную. Господи, как же все-таки хорошо жить»!

Глава 1. Пробуждение

Саня лежал с закрытыми глазами. Он просто не знал как их открыть, потому что не чувствовал свое тело. Вот он, Саня, вроде как есть, существует. А тела у него нет. И страха поэтому нет. Попытался вспомнить, что за фигня с ним опять приключилась, но мыслить сильно мешала головная боль. Даже не так, не мешала – где-то в центре черепа уютно угнездилась БОЛЬ. Большая такая, смачная, она, как только что вылупившийся кукушонок, вытеснила мысли и теперь в полном одиночестве пульсировала, одновременно перекатываясь внутри головы как тяжелый чугунный шар.

«Значит, тело все-таки есть», — подумал Саня, и, направил всю волю на то, чтобы пошевелить пальцами рук. Руки не сразу, но тоже нашлись, пальцы почувствовали мягкую трикотажную ткань. Он сосредоточился на том, чтобы сделать вдох. И после выдоха приоткрыл один глаз. В потемках над собой рассмотрел деревянную балку, но потолок будто тонул во тьме. Скосил глаза вбок — стены тоже — бревенчатые.

Из боли медленно, будто со скрипом поползли мысли: «Где я вообще? Что произошло? Я же не пил!?».

Саня зажмурился и вдруг всё вспомнил, в один миг. Не последовательно, как в книге или фильме, когда сюжет разворачивается во времени и одно событие следует за другим, являясь его продолжением. А увидел всю картину разом, в которой все будто бы происходило одновременно. Словно из фильма удалили время, и кадры слоями наложились один на другой.

Вот он едет домой из командировки. На заднем сидении огромный плюшевый медведь для младшего. Он не был дома почти год, и позавчера еле-еле выпросил отпуск и спешил на день рождения сына. «Бурый Мих будет имя твое, и будешь ты большим подарком Михе маленькому», — хохотнул про себя Саня, увидев на полке «Детского мира» полутораметровую игрушку.

Медведь выглядел так, будто реально что-то понимал, и сейчас пробовал имя на вкус. «Да уж, разговаривать с плюшевыми – это, наверное, нормально, главное, чтобы они не начали мне отвечать», — продолжал иронизировать над собой Саня, сгребая игрушку в охапку. Дочке он выбрал кота с большими синими глазами. Этот выглядел так умно, будто еще вчера рассказывал сказки где-то в Лукоморье и его только-только сняли с цепи «на дубе том». Сходство самого кота со старшей дочуркой было невероятное – глядя на выражение пластмассовых глаз Саня видел глаза Алинки, когда она чуть шепелявя, выдавала: «Папа, ты ничего не понимаешь!».

Папа ничего и не понял, когда увидел в прихожей ботинки размера так сорок пятого. Но до него дошло, что дома его точно не ждали. Эту стопку безвременных событий закрыл собой слой кадров скандала, погрома в доме, саундтреком к этой безобразной драме звучали крики жены о том, что он ее никогда не любил, что он абьюзер и истеричка, и что она после десяти лет брака наконец-то полюбила себя. Поверх этого последние несколько кадров — плохо освещенная дорога вдоль какого-то леса, машина уже без кота и Михи, удар, скрежет металла и темнота.

Через секунду (или через целую вечность, кто его разберет, сколько длилось это странное кино) Саня попытался снова открыть глаза и рассмотреть окружающую обстановку, вглядываясь в полумрак. Тем более, что издалека, как через вату, до него стали доноситься звуки: то топот, то шарканье. И сердитое бормотание.

Глава 2. Баба

Вдруг полумрак взорвался ярким прямоугольником света.
«Походу, приехал. Это за мной ангелы… Всё как в кино – свет, портал», — подумал Саня, зажмурившись.

— Ох и дурень ты, парень. Ангелы, ишь, ему. Голова болит, подикась? — говор был странный, а голос низкий, но, пожалуй, приятный. Сане понравился, хотя и не понятно было: мужской он или женский.

— Ты кто? — Саня приоткрыл один глаз и рассмотрел, что свет – это просто открытая дверь, а в проеме видна фигура. Судя по копне волос и юбке в пол — женская. Саня вырос на советских фильмах, и память услужливо подкинула похожий образ – баба Яга в сказках Александра Роу.

— Баба я, не видать что ли? — откликнулась фигура и озорно, по-девичьи хихикнула.

— Яга? — вывалил догадку Саня.

— Агась. Яга, Яга. На лопату посажу и в печь!

— Дура чтоли? Какая печь?

— А как в крематории. Ты ж к ангелам собрался, вот я тебе подмогну.

Саня притих. Помещение хоть на крематорий и не похоже, но баба эта явно не в себе. Он, возможно, тоже не в себе. Поэтому продолжать диалог надо осторожно.

Баба тем временем бухтела в темноте про немецкие концлагеря и печи, о которых Саня знал. И душ, мол, загубили из-за него тьму. Да и сам он душегуб.

— Бабуля, ты чего там несешь-то?!  Какие немцы? Я с хохлами на войне, у нас нет концлагерей!

— Нынче нет, тогда были. Всё одно никак не навоюешься. То за тех, то за этих. Думаешь, что справедливый мир надо огнем и мечом добывать, — баба шуршала где-то в углу, а голос звучал не оттуда, а словно внутри Саниной многострадальной головы. Которая, как он вдруг почувствовал, болела уже меньше. – Который век справедливости ищешь, а Истины не видишь. Врагов извне нет, враг всегда внутри тебя.

Внезапно над Саней нависли глаза – синие, глубокие, как омут. Лицо расплывалось, а глаза затягивали его в себя – глубже, куда-то в то безвременье, где ему недавно показывали кино. Он словно на мгновенье окунулся в свою собственную вечность, но окончательно сгинуть не успел.

— Пей! — глаза отпустили его, и он увидел перед собой морщинистую старушку.
На автомате Саня взял какую-то глиняную чашку и поднес ко рту.

—  Травануть меня решила, чтобы живым не жечь? Думаешь, сопротивляться буду? Сачканула, старая?

— А ты хочешь заживо?

Страха не было, он залпом выпил сладковатую жидкость и откинулся на подушку.

— Снадобье из трав это, с медом липовым. Голову твою дурную подлечить, — отошла от него бабка.

Глава 3. Имена и нравы

— Снадобья варишь, значит. Тебя точно Яга зовут, угадал.

— Это в вашем мире имена имеют значения, а у нас даже то, что я баба – иллюзия.

— Смысле?

— В коромысле! — передразнила его удивленный тон… Кто знает, как теперь называть эту сущность.
«Сначала сказала, что баба, теперь отрицает. Точно помешанная. Или этот… Транс или как их. Как к нему обращаться то? И имя, зараза, не говорит же!»  — непонимание жутко злило.

– Это в вашем, срединном мире вы двуполые и с вшитым инстинктом размножения. Вас иначе же не заставишь шевелиться. А гормоны в башку ударят и на тебе: букеты, вздохи под луной, романтика и вот это «я за тебя умру». Кому таланту поболее отмерено, те «великие» вещи придумывают – стишки, песенки… или как там поют-то: «Миллион, миллион алых роз».  «Шедевры во имя любви» вы их называете, — Яга так потешно изобразила хит примадонны и так язвительно подчеркнула голосом «шедевры», что Саня прыснул со смеху. — По сути же – похоть всё.

— Ты, бабуля, прям по Фрейду чешешь, — он скрыл удивление четкому ответу на его мысли, сводя разговор на (как он думал) современные околонаучные темы. Была надежда, что бабка соскочит с такой беседы. Про себя Саня решил, что это все-таки бабка. — Это он сказал, что любви нет, и что всем движет секс.

— Дурак был, к старости только что-то понимать начал. Есть любовь, но вы само слово испоганили. Про цивилизацию греческую слышал? Вот они семь слов использовали, чтобы показать её оттенки. Это как ноты, из которых сердце рождает песнь и дарит ее миру.

— Семь слов — это семь видов любви? Это как у римлян? Между собой еще чтоли?, — заржал Саня, напрочь пропустив мимо ушей и ноты, и музыку.

— А ты дурак еще похлеще твоего Фрейда. Иди в баню, над такие вещи с чистым телом и чистой совестью обсуждать.

— А что с моей совестью не так?

Бабка ненадолго замолчала. Ловко подхватила ухватом чугунок и переставила из печи на выступ слева. Рядом с дверью на скамейке стояло ведро с водой, из которого зачерпнула ковшик и налила в стоящий на низеньком табурете самовар. С помощью клещей достала из печи ярко-красный уголек и сунула его прям под крышку самовара. Потом еще один и еще. Саня вспомнил, что такие дровяные самовары он видел на картинках. Что ж за место такое чудное: выглядит как дремучая древность, но про Фрейда тут знают? И что за бабка странная?

Саня исподтишка начала наблюдать: небольшого росточка, тонкая, она двигалась легко и расслабленно. Волосы не белоснежного, как у стариков, а сероватого цвета. Они смешно топорщились вокруг головы, словно пушинки одуванчика, а из-под этого облака выныривали две толстенные косы. Мешковатое цветастое платье, подпоясанное витым шнуром с кистями. Поверх платья диковинная куртка – нечто среднее между косухой и фуфайкой. Вполне себе молодежная вещь. Если бы он своими глазами не видел сморщенного лица несколько минут назад, то принял бы ее за девчонку. Да и голос у нее совсем не старческий.

— Душегуб ты, соколик, — подхватив самовар и водружая его на стол, начала Яга. — Поневоле, но душегуб. Сам знаешь, в чем твой грех, — она пристально уставилась на него. Под пронзительным взглядом Сане стало холодно и неуютно насколько, что захотелось провалиться через деревянный пол, лишь бы не сверлила она его своими синими глазищами. Было ощущение, что бабка не только читает мысли, но вывернула душу наизнанку и ясно видит даже те малейшие движение и порывы, которые он сам не осознавал и не контролировал.

— Я военный, бабуль, — тихо заговорил Саня, не выдержав и отведя взгляд. – У меня приказ. Приказ и люди мирные за спиной. Такие же бабульки ветхие, как ты. Вросли они в свои хаты намертво, потому что держаться им, кроме хаты этой да воспоминаний о том, как жила там большая семья, больше не за что. Котейка еще, может, драный, да пес старый на трясущихся лапах. И фото сына над столом. У одной – живого, но проклинающего ее вместе с москалями-оккупантами. У другой – защищавшего свой дом, и погибшего от рук «своих» же. За спиной моей, бабуль, срытые с землей дома людей, которые не на том языке говорили. Должен ли я их защищать? Не знаю, бабуль. Не знаю. Но нас с детства как учат: видишь, что слабого обижают – помогай. Я по-другому то и не смогу. Не я это буду.

— Доля твоя, милый, такая на эту жизнь, — фраза эта прозвучала, как приговор. Только удара молотка и «обжалованию не подлежит» не хватало для полного соответствия.

— Кто ж мне долю такую отмерил, может знаешь? — Саня ожидал понимания, но никак не сурового вердикта.

— Знаю, конечно, — бабка продолжила изображать судью.

— Может, и мне поведать можешь? — он уже не просто злился, а начинал по-настоящему закипать.

Глава 4. Масштабы

— Могу и поведать, раз спросил. Ты, соколик, прошлую жизнь жил не по совести. Знал, что людей губят, и молчал. Заключенных видел. Печки видел. Трупы видел. И все равно молчал.

— Так не мое дело было! — выпалил Саня и сам офигел: какие печки, какие трупы? О чем это они?

— Ага, твое дело было планы составлять.

Перед глазами Сани опять поплыла темнота, и началось то самое кино, что без времени.

Длинный капот черного автомобиля, видный на нем через лобовое стекло значок «Мерседеса». Темно, свет фар упирается в стену снега. Он сидит рядом с водителем, хотя обычно предпочитает заднее сидение. Сегодня там лежит папка с отчетами об инспекции завода Рейнметалл. Сверху – серая фуражка с орлом. На душе погано. Не смог сесть он рядом с этой мерзостью. Придуманное крысой-Гиммлером решение вопроса с нелюдями на бумаге выглядело прилично: собрать в особое место, применять на необходимых Рейху работах. И болтаться по улицам новой Германии всякий сброд типа дурачков, евреев и цыган не будет, и польза экономике.

В этой вспышке опять все было в куче: и доклад Генриха Гиммлера, и обход территории, где на работников было страшно смотреть, и сам Саня (или уже не Саня?), проваливший в синие глаза какого-то старика в полосатой пижаме, схватившегося за колючую проволоку ограждения. И эти дымящиеся трубы крематория, и наваленная в углу куча очков.
— Я не знал масштабов, — просипел Саня, когда видение растворилось, а его накрыло таким холодом, что зубы начали выбивать незнакомый ритм. — Я думал, что это только один завод…

— Не знал, — легко согласилась бабка. – Тогда никто не знал, кроме тех, кто исполнял этот план.

— Мне дали отчеты – один этот завод, используя труд заключенных, производил тысячи снарядов в год, которые были нужны на фронте. Высокая смертность среди заключенных… Так немецких солдат умирает в день в десятки раз больше, чем этого сброда!

— Это были невинные люди…

— Да разве евреи и цыгане люди? А всякие убогие и умалишенные? Они не приносят пользу немецкому обществу. А содомиты разве люди? Они должны заводить детей, чтобы мы могли построить новый и справедливый мир! — Саня завелся. – Наша страна ведет войну! Мы müssen an unsere deutschen Soldaten denken und nicht an diese Nicht-Menschen, die unserem Land keinen Ruhm bringen! (мы должны думать о наших немецких солдатах, а не об этих нелюдях, которые не приносят нашей стране славы! — нем.)

— Соколик… Ты на каком языке то заговорил? — бабка, прищурив один глаз, смотрела него и улыбалась.

Саня замер. До него медленно доходило, что он выдал тираду на незнакомом языке…

— Иди, милый, в баньку, — бабка повернулась к нему спиной. – Выйдешь из избы – не упади, там ступеньки. Налево тропка и за кустом баня. Потапыча не пугайся, это банник. Попарит тебя, авось мозги на место поставит, да совесть очистит чуток, ежели сам готов.

— А я готов?
— Откуда ж мне знать, если я такими делами не занимаюсь. К нему ступай.

Глава 5. Банник

На ватных ногах, преодолевая приступы тошноты и головокружения, Саня буквально сполз по трем ступенькам практически вертикальной лесенки. Не видя ничего вокруг, свернул налево, как велела Яга. Сделал семь или восемь шагов и открыл дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом смородины.

— Александр, говоришь? — маленький, не выше метра ростом, дедок в смешной шапке, похожей на ушанку, зыркнул на него из-подо лба и отвернулся. – Проходь. Шапку только сначала надень, — дед кивнул куда-то на стену.

Было что-то в этом маленьком существе такое сильное и мощное, что сразу вызвало уважение. Толи взгляд, который словно измерил душу и за секунду объяснил кто из них кто. Толи движения эти неспешные, уверенность, что Саня зайдет и выполнит его указание.

— Здравствуйте, Потапыч. Яга послала на очистку совести. – Сане почему-то  захотелось даже поклониться деду, но он сдержался. Однако притолока двери оказалась вровень с его плечом, и кланяться все-таки пришлось. В указанном  месте нашлась вешалка, на которой висело штук пять шапок, одна нелепее другой: «Царь, просто царь» с короной, буденовка со звездой, какая-то серая фуражка, даже слегка похожая на ту, с орлом, скороморошочий колпак и какая-то смешная, как у старинных ученых, четырехуголка. С краю Саня увидел простой белый платок, его то он и выбрал, повязав по типу банданы. С удивлением отметил, что та муть, которая скрючила его за порогом бабкиной избы, словно отпустила.

— А… наигрался, значит. Это хорошо, — крякнул старичок и будто даже подобрел.

— Что значит «наигрался», Потапыч?

— Не заметил, что каждая шапка – как роль? Думаешь, они тут всегда висят одинаковые? У каждого свои игры – кто жаждет власти царской, кто за справедливость воюет, кто славы жаждет… Да пустое все это, но чтобы понять это, надо тяжесть каждой из них сполна узнать.

— А платок?

— Да нет в нем роли, кусок тряпки голову прикрыть от жара, — хохотнул дед.

— Меня бабка совесть отмывать послала… Душегубом обозвала.

— А ты не согласен? — дед плеснул на печку ковшик воды и баню заволокло плотным паром с ароматом кедра.

— Да солдат, я. Солдат! Понимаешь? — глаза защипало от обиды, или от горячего запаха этого навязчивого. Почему то хотелось оправдаться перед этим смешным дедком. – Я бабке уже говорил, что за моей спиной мирняк. И за их спиной мирняк. Берешь территорию, а там в подвалах… А как не стрелять? Там или ты, или тебя. Сдохнуть чтоли, раз попал?

— Сам как думаешь?

— Да ничего не думаю, бабка сказала, судьба такая. За грехи мои прошлые.

— Серьезные, грехи-то?

— Да дед, картинку мне показали… Ну, наверное, это я был, но не я. Словом, не знаю. Тогда тоже война была, мы все так жили. Верили в победу немецкого оружия. Что новую, справедливую жизнь скоро построим, где все будут жить счастливо. Надо было просто потерпеть и победить.

— А мирняк?

— А там то какой мирняк?

— Ну как же… на той же территории, что и теперь.

— Да там сколько людей то жило!? Мы бы переселили их за Урал, всего делов!

— Заткнись, Александр. Подумай чутка, пока я тебя парю.

Дед достал из тазика смородиновый веник, стряхнул с него воду на печь и начал охаживать им Саню.

А он словно немного потерялся во времени из-за последних событий и пытался понять кто он сейчас: немецкий офицер, составляющий план по переселению населения Украины частично в трудовые лагеря Германии, частично за Урал, или русский солдат, который это население защищает. И когда это происходит. В 45? Или в 25? А от кого защищает? И почему? И вообще зачем?

Глава 6. Идеи

Под ударами веника сознание гасло, как лампочка, запитанная батарейкой, в которой заканчивался заряд. В этой темноте две войны, словно два потока, сливались двумя кровавыми реками и затапливали его сущность. Не было больше в этом всем ни сюжета, ни героев. Не было будущего и прошлого. Не было больше самого Сани.

И вдруг он снова явился — вынырнул посреди озера. До горизонта все было залито кровью, и среди этого безумия он увидел островок и лошадь. Белую лошадь, которая пила из озера – пила жадно, беспрерывно. «Чтобы утолить ее жажду нужно немало крови», — вдруг проскочила мысль. Был ли у нее всадник? Лошадь одна на острове, но Саня откуда-то абсолютно точно знал, что хозяин у этой ненасытной твари есть.

Он вдруг понял, что у каждой такой лошади (а он теперь знал и то, что таких лошадей множество) есть свой Всадник. Это он породил Мысль, облек, как в одежду, в Слово и кинул в Массы. Подхваченная людьми, Мысль стала Идеей. О ней говорили, ею восхищались, кто-то обсуждал ее с отвращением, кто-то бросался на борьбу с ней. Напитываясь энергией внимания людей, Идея росла.

И вот, взращенная на эмоциях толпы, она стала тем скакуном, которую оседлал Всадник, чтобы быстрее добраться до своей Цели. Никто из тех, кто питал и взращивал Идею, увы, не поедет верхом. Он просто станет рекой крови, из которой напоит своего скакуна Всадник, так и оставшись невидимым.

Глава 7. В лесу

— Эй, болезный, ты живой? — приглушенный голос Потапыча доносился до барахтающегося в кровавой жиже и задыхающегося от ужаса и ярости Сани, как глас с неба.

«Надо просто открыть глаза», — подумал он, но сделать это удалось только невероятным усилием воли. Пара в бане стало уже меньше, было видно каменку, за ней вешалку со смешными шапками, дверь. Потапыч пребольно лупил по пяткам горячим веником.

— Хозяин, может, хватит? Уморишь же!

— Думаешь, хватит? — банник теперь едва прикасался веником к телу, и процедура стала много приятнее.

— А сколько надо?

— Совесть-то как? Чистая? — Потапыч подбоченился и хитро прищурившись, смотрел на своего подопечного, словно пытаясь разглядеть совесть.

— Эх, Потапыч… — Саня вспомнил лошадь, пьющую кровь. – Я ж все справедливости искал, а оно вон как… Корм я для лошади. Пойло.

— Какой лошади? Перегрелся никак? — Потапыч спрыгнул с лавки и открыл настежь дверь. – Ступай к Яге, а то ж она мне за тебя спуску-то не даст. Приглянулся ты ей, парень. Нрав у тебя веселый, да душа добрая. Смотри, влюбится – не отпустит. – Дед подмигнул и вытолкал распаренного и до сих пор еще плохо соображающего Саню за дверь.

Отойдя на пару шагов от баньки, Саня сначала сел в траву, а потом откинулся и лег, раскидав руки по сторонам. Он смотрел в звездное небо и никак не мог развидеть лошадь. За что он боролся и убивал? За что погиб друг детства Ванька? За что погибли миллионы молодых ребят в СССР и Германии? Выходит, за Идею? Напоили своей кровушкой чью-то белую лошадь, которая потом отнесла своего Всадника к его Великой Цели? А какой была эта Цель и была ли она вообще?
А там, в небе, на далеких звездах есть жизнь? Там тоже льют реки крови за Идеи? Или они переросли эти игры, и войн больше нет? Никто не убивает из-за национальности, куска земли или бумажек, которым мы придали ценность, назвав Деньгами. Есть ли там Власть? И делят ли ее? Он смотрел «Звездный войны» и инопланетяне там тоже месили друг друга. Но это были придуманные нами инопланетяне, по образу и подобию, так сказать. А как оно взаправду? На самом деле?

Глава 8. Междумирье

— Родишься в следующий раз на Андромеде – узнаешь, — Яга сидела на пороге и пристально смотрела на подскочившего от неожиданности Саню. – Пошли в дом-то. Чай стынет.

Саня посмотрел на «дом» и присвистнул. Когда он вышел, или даже выполз из избы, до бани добрался, не оглядываясь. А тут, оказывается, самая что ни на есть избушка на курьих ножках. Ножки, правда, не совсем курьи, а четыре сваи из добротных бревен. И не «без окон и дверей» строение: дверь-то как раз имелась, а к ней приставлена лесенка с тремя ступеньками. Крыша покрыта дерном с зеленой травой. Словом, жилище более чем странное. Мысль, что где-то возле дома в этом будет припаркована его тачка, например, за баней, его так развеселила, что он в голос заржал, поднялся на ноги и пошел «в дом».

— Бабка, а что за место то у тебя такое чуднОе? Я реально помер?

— Нет еще, завис ты немного в междумирье.

— И такое есть? — опять хохотнул Саня.

— А чего бы ему не быть? Есть мир живых, есть мир мертвых, а между ними — мы с Потапычем.

— А изба?

— А что изба? Сказки в детстве читал? Думаешь, это враки?

— Ну да, а как?

— Забыли вы традиции предков, только в деревнях и помнили, да лет сто назад беспамятство и на них опустилось. Но скажу, раз спросил. Не предавали раньше неправильных покойников земле. Огораживали небольшой участок земли забором и там оставляли, закидав ветками. Так и называли их – заложенные.

— То есть как неправильных?

— Ну тех, кто сам ушел или плохой смертью умер.

— А смерть бывает хорошая?

— Смерть — это всего лишь переход. Приходит твое время – открывается дверь в другой мир, и переходишь. А вот плохая смерть этому переходу не то что бы мешает, а двери еще нет. Рано ей быть, не появилась. Считай, упырь будет неупокоенный. Дел незаконченных и привязанностей у него на земле много, не отпускают. Вот и маются, бедолаги.

— А изба то тут каким краем?

— Левым! — огрызнулась бабуля. – Ведьм и шаманов даже на землю не клали, чтоб не ушли в иные миры и помогали живым, охраняя от упырей и злых духов. Сооружали домик на сваях, сайба такой назывался, в них и хоронили. В Сибири у вас много таких захоронений находили еще в прошлом веке. Неужта не слышал?

— Ни разу! Значит ты у нас ведьма. А Потапыч?

— Потапыч у нас кто?

— Банщик…

— Рожали раньше в бане. И перед похоронами покойника мыли в бане. Улавливаешь связь?

— Портал, что ли?

— Что ли. Сакральное место, поэтому у вас и суеверий много.

— А почему Потапыч? Как медведь прям, — Саня ухмыльнулся этой внезапной догадке.

— А он и есть медведь – хозяин загробного мира. Страж реки Смородины, что разделяет миры.

— Вон почему у него веник такой диковинный был! Ну хоть не брякнул, что такие не вяжут… И что, все через вас идут?

— Не все, кого земные страсти еще держат, но уже не так сильно. Они вроде бы уже все потеряли, но пока не смирились с этим. Такие к нам попадают, тут шансов дверь найти больше. Тебя, милый, что не пускает?

— Да я вообще помирать не хочу!

— А чего ж помер?

— Да не помирал я! Не помирал!

— Молодо, зелено, башка горячая и дурная… — бабка поцокала, покачав головой, и опять ушла к печке, зашуршала-загремела черепками.

Внутри Сани бурлила злость вперемешку с такой тоской, что и правда хотелось умереть и не видеть ни бабку, ни ее проклятую избу-гроб. Он вскочил, распахнул дверь, запнулся о порог и вылетел на улицу, плашмя рухнув на землю. Удар был такой силы, что звездочки замельтешили перед глазами, а из груди тяжелым комом поднялась к горлу такая лютая обида на бабку, на весь этот клятый бабий род, что слезы полились ручьем. Первый раз с самых детских лет Саня плакал. Даже не плакал, нет. Рыдал навзрыд, продолжая так и лежать ничком на траве. Рыдал до тех пор, пока этот ком не растворился весь без следа.

— Очистился? Там вооон по этой дорожке за кедром родничок есть. Поди умойся, да попей воды, а то обезвоживание небось уже началось, — зубоскалила Яга.

Сил не осталось ни на злость, ни на то, чтобы огрызнуться. Не глядя на бабку, Саня молча встал и пошел по едва примятой траве к указанному кедру. У его корней и вправду бил родник. Вода в нем словно пульсировала, и родник казался живым. Вокруг образовалось ровное углубление, в котором накапливалась вода, прежде чем ручейком убежать куда-то в глубину леса. Где-то когда-то Саня читал, что кедр почитали чуть ли священным деревом. А родник еще и в корнях. «Символично. Мол, наполни себя жизненной силой от истока, испей живой воды у корней священного древа», — подумал он и даже хмыкнул.

Вода была кристально чистая и Саня прямо таки с наслаждением умылся. Заметив, что футболка испачкана землей, стянул ее и оттер ладонями грязь с груди. «И откуда только взялась под майкой то? Если только изнутри вышла… Да ну, бред какой!», — отмахнулся он от очередной загадки и наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню и попить.

В воде мерцали золотистые искорки. «Вода реально живая или все-таки живность в ней какая-то плавает?» — откомментировал ситуацию внутренний скептик. «Ну, если верить бабке, то я и так уже помер. Чего мне еще бояться то? Отравиться искрящейся водой?» — Саня усмехнулся, и, зачерпнув руками воды, сделал несколько глотков.

Вода была приятная – с привкусом земли, цветов, деревенского детства. Картинки замелькали перед глазам и в груди стало тепло. Вторая пригоршня оказалась на вкус другой – сладковатой, будто бы даже с запахом малинового варенья. В детстве они с отцом специально ехали в лес, потому что лесная малина ароматнее, а потом мать в летней кухне ставила на плиту ведерную зеленую кастрюлю и на запах сбегались все соседи. Третья пригоршня была уже не ледяной, а почти теплой и оказалась на вкус мягкой и слегка сладковатой, после нее нутро наполнилось той щемящей нежностью, которая возникает, когда берешь на руки маленького сына или дочурку и целуешь малюсенькие пальчики

Глава 9. Кто я?

— Бабка, ты верни меня обратно!, — распахнув дверь в избу заорал Саня. И уже тише добавил. – Дети там… а жена шалава.

— Кто ж ей такой эпитет дал нелицеприятный?

— А кто она?

— А кто ты?

— Смысле «кто я»?

— Верный муж? Любящий отец? Защита и опора?

— Бабка, ты чо несешь? Чо за тупой вопрос? А что нет, чтоли?

— Ой ли? Девок молодых таскал к себе в квартиру служебную? Таскал. Детьми как занимался? Денег на кружки давал? Старшего мать на танцы водит, а ему по судьбе чемпионом мира по боксу быть начертано. Ты хоть раз видел, как он стойку держит?

— Видел…

— А чего слово свое не сказал веское? Не переубедил жену?

— Да ей хоть кол на голове теши, все ж по-своему делает! Ну не бить же мне ее, в самом деле!

— Нас судьба сводит с теми людьми, которые нам наши недостатки подсвечивают. Вот ты взрывной, а она поперечница. Зудит тебя, зудит, пока не взорвешься. Она тебе жизнью дана, чтобы самообладание тренировать.

— Какое самообладание, убить иной раз хочется…

Саня еще не успел договорить, как в его голове опять включили кино. Маленькая, тоненькая и очень красивая рыжеволосая валькирия на глазах всей деревни что-то зло кричала на незнакомом языке в лицо огромного бородатого мужика. Поверх холщового сарафана она была опоясана кожаным поясом, к которому были приделаны небольшие ножны. За рукоятку торчащего из них ножа она и держалась. Из ее глаз только что искры не летели. Казалось, еще секунда, и она кинется с этим ножом на мужика — столько ярости и желания убить клокотало в ней, выплескиваясь пока еще словами. Он же, возвышаясь над ней на две головы, стоял среди этого шторма как скала, скрестив руки на груди и пряча усмешку в усах. Ему будто бы даже нравилась вся эта сцена. Вдруг речь стала понятной и  Саня разобрал ее ругательства:

— Ты ублюдок! Ты же обещал! Я воин, а не кухарка, сидеть в деревне, пока вы кормите воронов Одина нашими врагами! Ты обещал меня взять в тот поход! Рррррр, Локи попутал меня выйти за тебя!

Бородач же уже не скрывал веселья — он захохотал таким мощным громом, что упомянутая стая воронов в ужасе разлетелась бы. Словно играя, легким движение руки он выбил у разъяренной фурии нож, который она все-таки достала из ножен, и пнув его в кусты, сгреб жену в охапку. Под тихие смешки всей общины взвалил ее на плечо и понес к дому ярла.

Глава 10. Демон

— Бабка, ты нафига мне эти мультики опять показываешь? — злость еще клокотала внутри, хотя он уже понимал, что он – Саня, а не та пышущая яростью воительница, которую не взяли в поход.

— Ты, милый, уже которую жизнь подряд никак не можешь совладать со своим гневом. В тебя будто демон вселяется и ты сам, своими руками, а точнее словами, разрушаешь свою семью, а потом и жизнь.

—  И что с того?

— Самые главные бои мы ведем с собой. Нет у нас снаружи врагов. Те, кто кажутся нам таковыми – всего лишь отражение наших внутренних битв. А самые ценные победы – победы над своими демонами. Преодолей гнев, — голос бабки был ровный, убаюкивающий. На Саню подействовал как ушат холодной воды.

— Ты, бабуля, смешная такая. Как победить врага, которого как бы и нет? — он уже способен был на диалог.

— Внутри себя врага плохо видно, поэтому не спрашиваю про тебя самого. Ты же картинку со стороны видел, вот и скажи: баба эта крикливая, жена ярла,  почему его убить хотела? Ты понял?

— Ну… потому что он ее на битву не взял.

— Вот и рассуди. Ты сам — воин. Потащишь женщину свою любимую, мать своих детей, в бой? Даже если она из десяти выстрелов все десять в десяточку кладет?

— Нет, конечно! Кто-то из родителей должен выжить. Да и не пережил бы я, если она погибла… Ты намекаешь, что та крикливая баба – просто дура? А гнев тут причем?

— Не дура, просто в ее видении мира и своего места в нем есть ошибочные суждения, которые кормят ее демонов. У каждого человека на левом плече зверек сидит маленький – ложное эго. Это те самые его представления о себе самом. Послушай, что шепчет это создание: «Ты достоин! Они все неправы! Ты должен доказать! Как они могли! Со мной так нельзя!». Этот шепот проникает в самый центр нашей сути и будит спящего в ее глубинах огненного демона Гнева. Его огонь разгорается, ты горячишься, закипаешь и, в конце концов, огненная стихия поглощает разум, и перестаешь владеть собой. В этом пламени быстро сгорают добрые отношения, дружба, любовь и семья. Вдумайся в эти слова — «перестаешь владеть собой», то есть отдаешь себя во власть демона.

— И что делать то?

— Посмотри внутрь себя, увидь этого демона, увидь где гнездится, как спит, от чего пробуждается и как сжигает все, что тебе дорого. Услышь шепот зверька и каждое его «я достоин» — проверяй по камертону Любви.

— Камертон…Во загнула! Ты, кстати, обещала про греческую любовь рассказать. Это не оттуда?

Глава 11. Про любовь

— Ну раз обещала… — бабка опять встал из-за стола и пошла в угол. Саня терпеливо ждал, пытаясь разглядеть в полумраке, чего она там опять шебуршит. Чего еще не хватало на столе? Сама бабка кроме чая ни к чему и не прикасается, а только его подкармливает.

— Начинает все Людус, — Яга невесть откуда достала целое блюдо крупной спелой клубники и сейчас ставила его на стол. — Игра, флирт — вот все эти ваши одноразовые удовлетворения половой потребности. Это те самые твои девки, которых ты таскал на служебную квартиру, даже не скрываясь. Ничего личного, мол. Просто переспали, без обещаний и продолжений.

— Ну ты так-то не загоняй, зачастую же не просто переспали, а даже немножко влюбились. На пару месяцев, — хохотнул Саня, вспомнив последнее свое увлечение. Красивая баба была, жаркая… он вздохнул.

— А вот когда влюбились, но совсем не немножко — это уже Эрос. Романтичные свидания, наслаждение, ахи, вздохи. Когда кровь бурлит, бабочки в животе. Когда стихи хочется писать и песни петь. Попроси она Луны жареной — побежишь искать лестницу и мангал, чтобы любимую порадовать. Тебе, я знаю, такое проявление знакомо.

— Знакомо, а чего ж такого, — Саня лыбился во все зубы.

— Ничего такого, пока не перешло это все в одержимость. Чувство, что жить не можешь без нее? Ни спать, ни есть не можешь. Когда страстно жаждешь обладать этой женщиной и чтобы она – только твоя, и ничья больше?

— Ну чо спрашиваешь то! Кому ж не знакомо?

— Это самое низшее проявление любви. Греки называли ее Манией.

— Подожди-ка, а не отсюда пошло «маньяк»?

— Я в вашем словоблудии не сильна, но возможно. Человек делается как безумный, он может и украсть, и убить. Опасная одержимость, ой какая опасная. Дальше делай выводы сам.

В Саниной голове напоминанием мелькнуло кино про скандал и погром в доме.

— Низшее, говоришь… И что же с ним делать то?

— Поднимать, что еще.

— Бабуль, любовь не штанга, как ж ее поднимать то? — Саня про себя отметил, что бабка вместо того, чтобы популярно все объяснить, опять своими загадками говорит. Но он на этот раз даже не разозлился, а сидит, чего-то понять пытается, вопросы вот задает.

— А ты правильно сравнил – как штангу и поднимать. Накачивать мышцу любви, — бабка хитро щурилась и явно опять хохмила. – Дальше слушай, чтобы понятно было, куда поднимать.

— Все, умолк.

— Еще Филия была, это будто срединное чувство между Манией и более высокими. Тягучая, порой постыдная, привязанность к кому-то, а иной раз даже к чему-то.

— Бабуль, мне, конечно, неловко… Но по-моему, педофилия — это про оно?

— Ох, милок… Давай не будем о пороках. Следующую они называли Сторге. Это любовь-дружба, любовь-привязанность, любовь-нежность. Так мать любит свое дитя, а дитя своих родителей. Брат любит сестру или друзья друг друга.

— Это как римляне — повально все любили друг друга, —  перебил Саня и заржал.

— Слушай, дурень, внимай, а то так и будешь маньяком. Такая любовь идет от сердца к сердцу, и ей действительно не важен пол и возраст, потому что она может существовать и без Эроса.

— Но с Эросом то куда приятнее, — Саня опять осклабился.

— Да, на том многие счастливые семьи и построены. Нежность, дружба и телесное влечение. Ты вот можешь со своей женой болтать всю ночь, как с лучшим другом и поверять ей тайны сердечные?

— Бабуль, ну ты как это представляешь? Мы бухаем до соплей, потом обнимаемся пьянющие, и я ей жалуюсь на начальника? Или на бабу, которая не дала? А утром отпаиваю рассолом?

— Примитивный ты, милок, — Яга посмотрела на него с такой жалостью в глазах, что Саня покраснел.

— Чо эт я примитивный? – он насупился.

— Не все попойками дружат. У людей интересы бывают общие, прикинь? Музыку оба любят классическую, или историю изучают и по руинам скачут. Кто вместе в горы лезет, кто на лыжах оттуда катает, кто любит на пляже пузо греть или в морские глубины нырять. Как две руки, понимаешь? Одна схватилась за штангу, вторая подхватила вес.

— Ну… Мы женой детей вот дом строили, детей растили…

— Это Прагма. Любовь-партнёрство. Когда дело общее есть – работа, бизнес или дети. Проект там какой надо реализовать или дом построить. Или спину в атаке прикрыть.

— Фига ты модная, даже про бизнес и проекты в курсе. Но не всегда ж все проекты реализуются вот прям полюбовно, без конфликтов.

— Конфликт – это точка роста для отношений. Люди разные, интересы у них разные. Суметь притереть эти интересы, где-то уступив, суметь договориться – для этого требуется любовь. Даже, может, не столько к партнеру, сколько к самому проекту. Сколько семей держится на любви к детям? И договариваются родители между собой, чтобы детям было хорошо. И сколько потом семей разваливаются, когда дети выпорхнули из гнезда. Нет проекта – нет смысла в партнерстве. Эрос? «Да мы уже старые для этих штучек», — говорят они. А дружбы и общих интересов, кроме детей и не было.

— Ну а настоящее то что-то есть???

— Так оно все настоящее. Просто надо осознать, что тебя связывает с человеком и называть вещи своими именами. Иногда можно попробовать и достроить – где-то пофлиртовать, где-то, как ты говоришь, бухнуть вместе или проект новый замутить.

— Ага, ребеночка еще одного заделать, — Саня заржал.

Яга почему-то смотрела на него как-то даже ласково. Словно ждала, пока пройдет у него приступ веселья.

— Высшие проявление любви греки называли Агапэ. Считали, что это соединение Строге и Эроса, но тут они ошибались, поэтому их цивилизация и погибла.

— А на самом деле как?

— В основе этого чувства лежит любовь к Творцу, ну или к Создателю. Вы еще говорите Бог, но это все не совсем точные названия. Назвать то можно любым словом, но я тебе уже говорила, что вне вашего мира нет имен, есть только суть вещей. Да по большому счету и слов здесь нет, только чувства, образы…

— Вон ты как читаешь мысли! Я громко чувствую?

— Я улавливаю твои эмоции и вижу образы, которые вспыхивают в твоем уме перед тем, как ты их опознаешь и подберешь слова, чтобы подумать о них.

— Фигасе бабка, ты мощная. А в моем мире так можно?

— Единицы могут и сейчас, но все поголовно научитесь еще не скоро. Хотя вот с эмоциями у вас дело идет веселее, многие их улавливают, но объяснить пока себе не могут, что именно они чувствуют. Да и отличить свои эмоции от тех, что наловили от окружающих – тоже надо учиться.

— Как учиться?

— Слушать себя, а не телек, — огрызнулась бабка и ушла опять в угол, к своих черепкам.

— Бабулечка-красотулечка, ну ты мне расскажи про агапэ… Не понимаю я, а чую, что понять должен. Как это вообще?

Яга вернулась с плошкой клубничного варенья. Присела на стул, добавила в заварочный чайник еще кипятка. Маленькой ложечкой зачерпнула красную ягоду в тягучем сиропе, положила в рот и аж зажмурилась от удовольствия.

— Сладко!

— Что сладко?

— Агапэ сладко. Когда ты чувствуешь себя всего лишь маленькой ягодкой, одной из тысяч таких же, что растут в полях, — она взяла свежую ягоду из тарелки, что так и стояла на столе нетронутой. Покрутила ее, полюбовалась издалека. — По весне из-под земли пробивается тоненький росточек, появляются листики, потом бутоны. Потом они отцветают и начинают зреть ягодки. Одна побольше, вторая поменьше. Какая-то будет слаще, потому что солнца ей больше досталось, иная так и не созреет, сгнив зеленой. БОльшая часть принесет пользу миру, — бабка положила ягодку в рот, неторопливо ее прожевала с таким довольным лицом, что ее сотрапезник невольно потянулся к тарелке и последовал ее примеру. – А остальные пойдут на перегной, станут почвой для бОльшего урожая в будущем. Все как у людей, чуешь?

— А красиво расписала, но у людей то не так. Один богат, второй бомж, кто-то в Голливуде, а я в окопах. Никак мы ни одного поля ягоды.

— Но все вы одинаковы по сути своей, — Яга сделала ударение на слове «сути» – ягодки, плоды труда Творца. И растете в одном поле. И поле это – тоже плод творения. И дождь, что вас питает, и солнце. Всё как есть одно. Закончится твое лето короткое – уйдешь, чтобы другой весной расцвести и принести новый плод.

— Бабуль, про ягоды ты хорошо завернула, я уже сказал. А с человеками то как? Мы ж не одинаковые, ты мне тут не рассказывай.

— Суть, ягодка моя, у вас одна – человеческая. Значит и надо жить из этой сути: понимать, что все вы в вашем мире одинаковы. Просто каждый сезон приходите в мир в новой оболочке, играете другую роль. Понимаешь? Сегодня ты в окопе – завтра в Голливуде.

— А я, выходит, наоборот живу. Воюю за чужие Идеи, что одна часть людей чем-то лучше другой…

— Больше не будешь, если понял.

— Хочешь сказать, что это так просто и работает?

— А чего усложнять то? Пока не поймешь, что нельзя наступать на грабли – будешь получать черенком в лоб. Запомнил – двигайся дальше.

— Ну допустим. Но про Агапэ я так и не понял.

— Ты когда осознаешь, что все другие – такие же в сути своей как ты сам, первые грабли, считай, обошел. Начинаешь урок со вторыми. Тебе надо будет понять, всё есть одно. Все вы в одном поле. Помог другому, подарил ему радость – в мире стало больше радости, и тебе самому с этого польза.

— Какая? — Саня аж опешил.

— Мир вокруг тебя радостнее стал. Разве ж тебе нравится жить в мире, где все друг друга ненавидят?

— Войны да? Семейные, политические, братоубийственные…

— Ага. Ненависть заставляет литься реки крови.

— Которыми Всадник поит свою Лошадь…

— Верно ухватил. Так вернемся к твоей жене. Она твой день радостнее делала?

— Да какой там, пилила постоянно… то носки бросил, то с работы поздно приехал.

— А убирал твой дом кто?

— Как кто? Она, я то на работе.

— То есть она с детьми успевала убрать в доме, чтобы к твоему приходу все чисто было. Поди и ужин еще готовила?

— Ну а как же!

— А ты поздно пришел, потому что с бабой завис?

— Бабка, ты как то наизнанку все вывернула так, что я получается сволочь! — Саня смотрел на Ягу круглыми глазами. Раньше он с такой предъявы уже закипел бы, а сейчас его накрыло безмерное удивление. – Странно как то все у тебя выходит!

— Не ищи, кто из вас больше виноват, ищи правду. А правда в том, что она тоже обычный человек, несдержанный как ты, обидчивый, да еще и ложное эго у нее разрослось так, что глаза совсем истину видеть перестали. Но чем ты благодарил ее за то, что она делала твою жизнь приятнее? И благодарил ли?

— Нуууу…

— Гну! — отрезала бабка. – Ты все как дОлжное принимал, а когда понял, что теперь она будет делать приятнее жизнь другому мужику, озверел. Так?

— Как маньяк, да? — Саня сник. – Выйду я пойду, пожалуй, на воздух.

— Сиди, слушай, немного осталось нам. Пойми, что каждому встречному надо пытаться подарить радость, на хоть на миг забыв о себе, отказавшись от шепота ложного эго про то, что тебе тоже кто-то что-то должен. Тяжело это, ой как тяжело.

— Прям каждого встречного?

— Вряд ли тебе это по силам прямо сейчас, это уровень святых. Тебе пока задача попроще – самых близких радовать. Каждый день, ягодка моя. Глядишь, и свою жизнь радостнее сделаешь, особенно если будешь помнить, что у Сути твоей одна бесконечная жизнь, а личины она, как актер костюмы, меняет каждый сезон. И если мучает тебя кто, значит с прошлой серии у вас вражда непримиримая. И надо еще сильней стараться радость этому человеку нести.

— Вон оно про что сказано: «Ударили по левой щеке, подставь правую…»

— Как быстро ты все схватывать стал! Но совсем не обязательно позволять кому-то набить себе морду. Важно лишь какие эмоции ты проживаешь в момент, когда тебя ударили. Если ты на долю секунду предположишь, что заслужил этот удар, считай уже подставил правую щеку. Но твоему обидчику знать об этом не обязательно. Не получив ответочки, он сочтет, что это самый лучший способ «договариваться» с другими людьми. И когда-нибудь найдется тот, кто в ответ на удар по одной щеке достанет ствол и шмальнет ему в голову. А ответственность ляжет и на тебя в том числе.

— Ух, как у вас тут все сложно…

— Ничего, если сейчас не дошло, еще десяток жизней помаешься – поймешь.

— Ягусь, я что запомнил: надо замечать всякое усилие своих близких и благодарить их за это, и самому делать приятнее и радостнее жизнь тех, кто рядом. Каждый день выполнять эти два правила – и жизнь наладится. Так? А то в остальном ты сильно сложно навертела…

— И то хорошо для начала будет. Иди теперь, подыши. Авось чего еще поймешь.

Саня открыл дверь и сел на порог, удобно составив ноги на верхнюю ступеньку. Он смотрел в темное небо, где сверкали огромные, размером с блюдце, звезды. Из темноты тянулся запах сырой земли, каких-то лесных трав, кедра и смородины. Где-то под избой трещали сверчки. Саня прислонил голову к косяку. На сердце наконец-то был мир… Он вдруг заметил, что бани, которая была в двух шагах от избы, больше нет. Хотел было встать, посмотреть, да Ягу бы спросить, куда делась вотчина Потапыча. Но зачем? Какой в этом был смысл? Так хорошо и радостно ему не было никогда в жизни, так какая разница: есть баня или нет? Он прикрыл глаза.

Глава 12. Второй шанс

«Наверное, задремал», — подумал Саня, когда проснулся от того, что женский голос кричал над ухом: «Вы меня слышите?».

Он хотел было попросить Ягу не орать в ухо, но в голове опять жила БОЛЬ. Она мешала шевелиться и даже дышать, не то что разговаривать. Саня приоткрыл один глаз. Обзор загораживал какая-то ткань, боковым зрением он заметил, что в темноте мигают красные и синие огни. Мужской голос раздавал приказы: «Да живой, живой. Готовьте носилки! Освободите дорогу! Потапыч! Спасателям скажи, чтоб дверь водительскую вскрыли, заклинило ее. Через пассажирскую нельзя! Черепно-мозговая, осторожно».

Саня закрыл глаза и сказал про себя: «Спасибо, Ягуся. Попробую исправить, что смогу. Я очень постараюсь. Но если справляться не буду, ты уж подмогни мне, будь добра». В ответ его накрыло теплой волной радости, и Саня понял: услышала, согласна.