Этого не могло со мной произойти в этой жизни. Но…
Случайное фейсбучное знакомство с бывшей соотечественницей, ныне парижанкой, да ещё и оперной певицей, внесло нешуточное разнообразие в мою жизнь.

Оказавшись проездом на Елисейских полях, я рискнул позвонить, чтобы скрасить досуг за дружеской беседой. Не повезло, на вечер было запланировано выступление. Без всякой надежды на успех, я поинтересовался:
— А нельзя ли хоть одним глазком?

На секунду задумавшись, моя знакомая ответила вопросом на вопрос:

— А почему бы и нет?

Оказалось, что билеты на концерт давно раскуплены, но мне было обещано проникновение в зрительный зал под покровительством хозяйки сцены.

Я решил не упускать возможность услышать живое оперное пение, хотя совершенно в нём ничего не смыслю. Мы договорились о встрече, и в назначенный час наши пути пересеклись.

Сменив пару линий метро мы оказались в электричке, следовавшей куда-то за город. Я с облегчением и некоторой досадой подумал, что концерт вероятно пройдёт в «сельском клубе» и поэтому нет повода для особого волнения по поводу несоответствия моей скромной персоны статусу мероприятия.

Даже когда мы оказались в излишне респектабельном районе с чередой совершенно нескромных особняков, моё чувство самосохранения, убаюканное щебетом спутницы, дало сбой. Перед одним из них мы остановились.

— Пришли, — сказала дама.

— Приплыли…- обречённо подумал я.

За гостеприимно распахнутыми кованными воротами на просторной лужайке расположился мини дворец. Моя муза бодро зашагала по мощёной дорожке к дому, у крыльца которого вальяжно расположились две огромные немецкие овчарки с внимательным недоверчивым взглядом. Они приподняли головы, потянули носами, запомнили. Да, уйти по-английски не получится…

В доме царила предконцертная суета, сновали распорядители, заносили вино и снедь для последующего фуршета, гремел рояль — полным ходом шла репетиция, к которой немедленно присоединилась моя спутница.

Мне была представлена пара изящных проходимцев (проходили мимо), а затем я был предоставлен самому себе. Вдавившись в кресло в углу кабинета, чтобы не путаться под ногами, я понемногу вникал в ситуацию, в которой так легкомысленно оказался. Прежде, чем покинуть меня, барышня успела сообщить, что это частная вечеринка, посвящённая памяти безвременно ушедшего музыканта. Сегодня собирались его друзья и люди неравнодушные к его творчеству для того, чтобы послушать голоса, почтить память, а заодно поесть и выпить. Всего около пятидесяти человек, я прикинул по стульям, расставленным в гостиной возле рояля.

Любопытство, тем временем, пересилило все мои страхи, и я решил прогуляться по комнатам. В соседней наткнулся на коллекцию старинного холодного оружия, разложенного на комоде. Выше, по стене были развешены рисунки, очень необычные. На одном из них обнаружил подпись автора — Пикассо.

— Оригинал, — подтвердила мою догадку подошедшая меццо-сопрано.

— Здесь вообще нет копий, — добавила она, обводя взглядом помещение, наполненное антиквариатом и раритетами со всего мира.

Я впервые в жизни рассматривал частную коллекцию такого уровня.
Между тем гости прибывали, многие были знакомы друг с другом. Во мне определяли чужака на раз-два, но вели себя прилично, Д’Артаньяна среди присутствующих не нашлось.

Публика была одета разношёрстно, даже небрежно, никакого дресс-кода. Но это была очень тщательно выверенная небрежность. Обладатель камуфляжных штанов, вместо рукопожатия, лихо по-военному щёлкал каблуками умопомрачительных штиблет, тем самым обращая на них всеобщее внимание. Простоватый пузан в линялой футболке щеголял в соломенной шляпе с розовой лентой. Долговязый хлыщ в пиджаке с заплатами на локтях украсил себя газовым шарфом. Во фраке никто замечен не был. Поэтому и мой «как попало гардероб» не выбивался из общего ряда.

Я вовремя озаботился выбором места в музыкальной гостиной, так чтобы не очень на виду и поближе к выходу, но и услышать-увидеть тоже смоглось. Для начала пианист, на правах лучшего друга, произнёс прочувстванную речь, глаза у многих заблестели.

На меня она не произвела ни малейшего впечатления, я ведь ни слова по-французски! Концерт открыла возрастная дама, исполняющая французский (какой же ещё!) шансон. Это была красивая печальная песня, соответствующая моменту. Но это были бы не французы, если бы регламент трагизма не был минимальным. Поэтому следом зазвучали комические куплеты, принятые очень тепло. Зрители с удовольствием смеялись. Пришлось и мне, чтобы не выглядеть совсем идиотом.

Шансоньетку сменил пожилой мальчик, изящный и утончённый. Его амплуа — хохотабельный жанр, этакий Д’Петросьян. Здесь я даже не улыбнулся, сделал вид, что не смешно. И не я один.

Наконец-то у рояля появилась моя дама. Она спела несколько небольших произведений, легко переходя с французского на итальянский и русский, каждый раз срывая заслуженные аплодисменты — голос был сильный и чистый. Смущало только, что пела она по шпаргалке, вероятно, чтобы не забыть слова. Но это оказались ноты! Вообще не понятно, я до сих пор думал, что песни поются на слух. Может со слухом не очень?

Когда концерт закончился, гости долго аплодировали, потом задвигали стульями и со сдержанной экспрессией двинулись к столам с фуршетом. По тому, как плотно было вокруг снеди, а особенно вокруг выпивки, было видно, насколько загодя и основательно готовилась публика к мероприятию.

Оставаться трезвым в таком культурном обществе мне не хотелось, но и разворачиваться во всю ширину русского характера было ещё рано. Поначалу мне показалось оправданным использовать свою подругу в качестве тарана для разбития монолита вокруг стола, но я быстро понял свою оплошность — по пути к намеченной цели к ней липли поклонники с бокалами и канапе в руках, каждый старался выказать свой восторг и расположение моей великолепной спутнице.

Толкать такую массу мне было не под силу, поэтому я решил прорываться один, «без ансамбля», предварительно спросив даму, что она предпочитает в это время суток. Когда масса стала достаточно рыхлой, а местами образовались бреши, то стало возможным добраться до столешниц даже такому непрофессионалу, как я.

На столе было уже пустовато, но мне удалось разжиться Бордо в свой бокал и смастерить заказанное розовое из белого и красного. Изящным движением смахнул в тарелку ассорти из остатков деликатесов и двинулся в обратный путь.

Рук катастрофически не хватало для безопасного рейда в толпе меломанов, я боялся расцветить чей-нибудь гардероб, резонно опасаясь последствий. Но обошлось. С видом «Щас оболью» я шествовал, раздвигая фужерами французов.

Я нашёл свою даму в окружении почитателей и вручил ей благородный напиток с пригоршней мятых профитролей. Ко мне тоже повернулись с разговорами, но им было объяснено, что «Мсье не изъясняется на французском. Он, извините, русский».

Возникла неловкая пауза, которую прервал пожилой мужчина в костюме. Преодолев генетический запрет, он перешёл на английский. У окружающих проступила скорбь на лицах. Некоторые немедленно покинули нашу группу. Но костюм это не смутило, его просто распирало поведать историю своей командировки в Россию, где он был счастлив, как никогда. Судьба его забросила аж в Екатеринбург, где он быстро освоился в непривычной среде. Со слезой в голосе он произнёс весь свой ностальгический набор — баня, рыбалка, Машенька.

А когда я сообщил ему, что Екб мой родной город, и назвал в подтверждение несколько знаковых мест, то восторгу командировочного не было предела. Он так и таскался за мной весь вечер, дёргал за рукав и сообщал свистящим шёпотом всё новые подробности, скабрезно хихикая.

В числе оставшихся с примой был кучерявый мсье, очень ухоженный, одетый с иголочки, даже франтовато. Он был молчалив, в отличие от большинства, но вдруг обратился ко мне на приличном русском с милым картавым акцентом. Оказалось, что он счастливо женат на русской пианистке, что способствовало развитию лингвистических способностей, которые он с удовольствием продемонстрировал всем окружающим, чем вызвал явное одобрение и лёгкую зависть — это вам не английский какой-то. Я втихаря подкармливал со стола овчарок нервно сновавших меж гостями.

Они (овчарки) были достаточно воспитаны, чтобы удержаться от откровенного грабежа, но и пропустить фуршет мимо себя не могли тоже. Благодарные собачьи взгляды были мне отпущением грехов за мелкое воровство.

Между тем накал вечеринки заметно пошёл на убыль. Гости ещё покружили вокруг столов, но вино больше не несли и все понемногу стали прощаться. Мы тоже вскоре «сделали книксен» и удалились. Вечер закончился. Но его нереальность до сих пор не покидает меня.