У восточных славян, как и у многих других народов, считалось, что покойники делятся на две категории: умершие «правильной» и «неправильной» смертью. Собственно, «правильно» умершие – те, кто умер естественной смертью, прожив отмеренный срок. Самоубийцы, убитые матерями младенцы, некрещеные, погибшие в результате несчастного случая и те, кого прокляли родители или колдуны – умерли «неправильно». По народным поверьям девушка, умершая «неправильной» смертью — утонувшая обрученная или утопившаяся из-за любви —  становилась русалкой.

Сказка о мести

Глава 1. Ворота

Маришка упивалась жалостью к себе. Повод был так себе, на мировую катастрофу не тянул, но все же. Ее развел по телефону «майор ФСБ». Мошенники кинули на полмиллиона, но обидно было не из-за денег.

Маришка, или правильнее было бы называть ее Марина Григорьевна, преподавала историю в юридическом институте. Она себя считала грамотной женщиной, отлично разбирающейся в законах. К тому же имела ученую степень. И вдруг такое фиаско – повелась на банальный развод, описание которого сама же пересылала в Вотс Аппе всем знакомым всего две недели назад. Стыдобааааа…

Маришка рухнула в грусть-печаль, и сейчас красиво, как в кино, совершенно беззвучно роняла слезы, жалела себя и проклинала свою тяжелую судьбу.

Надо признать, что главной бедой все-таки был не этот проклятущий «майор», а неустроенность личной жизни. К своим сорока годам Марина Григорьевна кроме сомнительных предложений замутить отношения «без обязательств» получала внимание только от мужчин, которых считала недостойными даже ее мизинца.

Марина и правда была красавицей. Высокая ростом, стройная, ухоженная и манерная, она как магнит притягивала мужские взгляды. Копна рыжих волос, острый взгляд… Когда она неслась огненной фурией по коридору института, высоко задрав подбородок, то спиной чувствовала восторженные взгляды студентов. Она даже заводила иногда интрижки с пятикурсниками, но это было больше от смеси скуки и одиночества. Без тех самых «обязательств».

Марина же хотела «настоящего мужчину» — молодого, симпатичного, ухоженного, непременно обеспеченного, холостого, без всяких там бывших жен, кучи детей. А еще умного, занимающегося саморазвитием, не пьющего, внимательного, заботливого и готового «взять на себя ответственность».

Но властный характер и желание непременно указать всякому встречному как ему следует жить, быстро сметало с горизонта личного фронта всех помышляющих о дружбе и любви с этой генеральшей, как за глаза называли ее коллеги и студенты. Себе же исчезновение очередного кавалера она объясняла тем, что это не «настоящий мужчина» и ему до ее «уровня» еще расти и расти.

Тем временем, пока Марина Григорьевна жалела себя не жалея времени и макияжа, на Москву опускался вечер. Замученные жарой люди потянулись в парки – в прохладу вековых кленов и дубов, и к прудам, которые опоясывали плакучие ивы.

Вот за их длинными ветвями, которые отделяли уютный закуток у воды от остального парка, Марина и решила присесть. Каким-то чудом здесь никого не было. «Как заколдовал кто-то себе местечко» — отметила она про себя, и тут же осеклась по поводу глупых мыслей про волшебство.

Все разговоры про эзотерику, магию, волшебство и прочий бред она отметала сразу. Религия и суеверия — для темных и необразованных людей, а она к таковым не относится.

Она устроилась у самой воды и даже опустила в нее ноги, усевшись на бревнышки, что стенкой подпирали бережок в этом месте. Четко напротив ее убежища, в середине пруда был живописный островок, весь покрытый деревьями. В их тени прятались выстроенные в 19 веке ворота, которые почему-то называли Русалочьими. Марина Григорьевна знала все подобные непрактичные постройки для развлечения гуляющих в Царицыно, разбросанные по парку: грот со статуей богини, храм Цереры, Башня-шутиха, мостики и павильоны. Вот и ворота из головы того же затейника, наверное. Женщиной она была обстоятельной, и раз уж такой вопрос возник, а ответом на него она раньше не озадачилась, то тут же достала телефон, забила в поисковик: «Русалочьи ворота» и открыла первую же ссылку.

«Легенда о Русалочьих воротах в Царицыно связана с аркой, названной так из-за народных преданий о русалках и празднике Троицы, когда девушки водили хороводы рядом с ней.

Тайны и народные поверья: В народе также ходили слухи о том, что в пруду водятся русалки, но эту деталь обычно не обсуждают».

«Бред какой-то опять понапридумывали!» — выругалась Марина на «волшебные ворота».  Взгляд ее с отражения ворот в тихой воде скользнул на ее саму. Она поправила непослушную прядь, провела рукой по груди, полюбовалась ногами. Хороша же! Пусть катятся к черту эти идиоты, которым она не досталась. И майор этот туда же!

Она перебралась на берег, расстелила куртку и устроилась поудобнее. Страшно клонило в сон. Она откинулась навзничь, чтобы просто немного расслабиться, подложила руку под голову, и стала рассматривать постройку.

Немного полежав, она снова села, потянулась к сумке и аж подпрыгнула: рядом сидела какой-то неземной красоты девушка – маленькая, хрупкая, длинные волосы скатывались пепельной волной по плечам и укрывали ее до самого пояса. Гладкая кожа была белой настолько, что отливала голубизной и просвечивалась, позволяя видеть как по шее и вискам разбегаются дорожки тонких венок. Но самыми удивительными были глаза: сине-зеленые, похожие на омут, где веками копились скорби и горе всего света.

— Вечер добрый, красавица, — пропела, словно прожурчала ручейком, это невероятное создание. Маринка даже растерялась… если ее приветствовали красавицей, то каким эпитетом наградить  эту барышню? – Увидела, что грустно тебе, решила подойти, познакомиться. Меня Мария зовут.

— А я Марина, — и добавила, почему-то сочтя нужным уточнить: – Григорьевна.

— Вон оно как совпало, — девушка смотрела на нее пристально, не отрывая глаз, и у Маринки по спине побежал холодок. Хотелось встать и уйти подальше, но что-то держало ее на месте, возле этого странного, будто из другого мира создания.

«Может, я сплю? Хотя если бы я спала, то мне бы не пришла в голову такая мысль», — подумала Марина.

— Ты веришь в чудеса? — в глазах девушки заплясали веселые искорки.

— Нет, — отрезала Марина. Она вообще не очень любила, когда над ней потешались тайком, а девица эта наглая именно этим и занималась, судя по всему.

— А во что веришь?

— В науку. В историю. Фактам верю, — отрезала она.

— А хочешь я расскажу тебя историю с фактам? Про Ивана Грозного и опричнину?

— Откуда у тебя эти факты взялись? – Марине не удалось скрыть в голосе профессиональный интерес.

— Ну Марина, — уже хохотала девица, понимая, что Маринка клюнула на приманку и с крючка не сорвется. – Вот кино смотрела, где машину времени изобрели и во времена Грозного попали?

— Иван Васильевич меняет профессию? Кто ж его не смотрел! Но там исторических фактов нет – все фантазии сценариста.

— А про машину времени веришь, что не фантазия? Может, я на ней и прибыла в ваше время?

— Да ну бред какой! Зачем?

— Ну, скажем, чтобы восстановить справедливость.

— Какую?

— Например, историческую. Чтоб правду узнали.

— Ну допустим. И что, расскажешь, как все было?

— Расскажу. А ты слушай, Григорьевна. Слушай.

Глава 2. Знакомство

Родилась я в семье именитой, что род свой ведет от Рюрика. Матери своей я никогда не знала, мне про нее не сказывали, сколько не спрашивала. Но тятенька во мне души не чаял, и баловал, как мог, — речь Марии лилась ручейком, и Марина словно погружалась в те далекие времена, а перед глазами разворачивались события давно минувших дней. Явно представился ей могучий красавец-богатырь, потомок великого рода, который несет на руках дочурку — маленького белокурого ангела.

— Жили мы тогда в усадьбе в Тарусе — воеводствовал папенька в тех землях.  И когда женился, выбрал место для гнезда семейного на слиянии двух рек – Оки и Тарусы. Прозорливый был, и землю тонко чувствовал.

— Землю? Ты вообще про что?

— Каждая река со своим характером, вся вода в мире живая. Бежит речка между деревень разных, оглядывается, в каждой чему-то учится, что-то познает… И несет свои знания в общий океан, где есть знания обо всем на свете.

— Типа Интернета чтоли? — Марина откровенно потешалась над этим тощим цыпленком с ее сказками.

— Типа да. — пигалица толи делала вид, толи и вправду не замечала сарказма собеседницы. — А пока эту информацию несет река – там и слезы людские, и горести растворены. Дождь прошел – смытое небесной водой или в землю уходит, или в реку ручьями уносит.

— Ну надо же. Вроде как вода все помнит?

— А ты поставь две банки воды и над одной молитвы читай, а другую брани каждый день. И два одинаковых растения поливай этой разной водой.

— И?

— От брани зачахнет. Впрочем, и второй зачахнет только от одного твоего присутствия.

Маринка аж задохнулась от злости и даже не смогла ничего высказать нахалке. Потому, что цветы у нее и вправду не росли. В ее доме выживали только кактусы.

— Так вот когда две реки сливаются, это как два мира соединяются, сила в том месте и мощь. Тятенька в таком месте и начал строить дом. Эх… Церквушку надо было впереди дома, или хотя бы часовню. Они бы стихию усмирили и от всего дурного, что две реки несли, нашу семью уберегли. Кто знает, может и со мной бы такого не случилось…

— Это ж сколько ж тогда в океане всего мрачного плавает? Как мы не передохли то еще всем миром? — невысказанную злобу Маринка ввернула в этот вопрос.

— Там вода соленая, а соль растворяет все беды. Сама ж дома полы с солью моешь, — Мария смотрела на Маринку так, словно мыть полы с солью было проявлением вселенской наивности.

— А ты откуда знаешь?

— Из океана выудила.

— Как?

— Не перебивай, пожалуйста.

— Ты мне не рот не затыкай, чем я полы мою у себя дома – это мое дело! Я соль в воду добавляю для блеска и чтобы…

— Ты слушать будешь или я замолкаю? — перебила Мария.

— Продолжай, — буркнула Марина, которая кипела от негодования, что ее так по-хамски прервали. И вообще эта барышня бесила ее все больше и больше своим неторопливым рассказом с нотами нравоучений. Но она стиснула зубы, ожидая перехода к женитьбе царя.

— Так вот. Дом тятенька выстроил на зависть соседям – высокий, белокаменный, тянулся он меж двух берегов как корабль сказочный. С одной стороны крыльцо высокое с резными деревянными балясинами, с другой — широкая терраса, от ветра, непогоды и яркого солнца стеной хмеля ползучего прикрытая. Мы там на закате ужинали всей семьей, да гостей привечали. Много я видела славных воинов – друзей отца…

Однажды, мне тогда пятнадцать лет исполнилось только, приехал к нам воевода новгородский, а с ним – сын его, едва вошедший во взрослые лета, но уже показавший в бою себя воином, как говорили, смелым и бесстрашным. Ох и хорош собой был: росту богатырского, сложен ладно, стати княжеской. Русый волос волнами на плечи ложится, а глаза… как посмотрел он на меня, так вроде до души до самой достал, да так там и остался. Иваном назвался.

Я глаз от пола поднять на него не смела, но сразу поняла, что и я ему люба. Так и сидели за столом: он меня глазищами своими, как стрелами, пронзает, а я красная как свекла до самых ушей, в тарелке ищу смелости. Хотя и не робкого я десятка: и на охоту с отцом выезжала, могла и конюших выбранить, если они без усердия лошадок чистили. Да и вообще глаз не опускала ни перед кем, всегда прямо и открыто смотрела на людей.

Еще по второй чарке не налили, а сотрапезники наши уже заметили, как он меня своими гляделками сверлит. Шуточки начали отпускать, мне от того совсем неловко сделалось. А виновник моего стыда с ними зубоскалит, говорит, мол, дочка у хозяина – красавица писанная, хоть сейчас женился бы, да не понимает, почему она глаза свои прячет, никак они у нее в разные стороны глядят. За столом – хохот и веселье, а я еще пуще вспыхнула, поднялась из-за стола и в свою горницу убежала.

Села у открытого окна на лавку, а меня трусит всю, словно озноб напал. И обидно до слез, что на смех меня подняли, а я, такая на язык всегда острая, даже ответить не смогла ничего. Да и понравился мне этот веселый богатырь былинный, чего греха таить. И совсем тут меня тоска накрыла, что разревелась я, да и прикрикнула, топнув ногой: «Ну, злыдень, берегись!».

А из-под окна с улицы голос:

— И что же ты, красавица моя, задумала? Со свету меня сживешь? — и опять хохочет, негодник.

— А вот и сживу!

— А сживай! Я все равно, как тебя увидел, сразу понял, что судьба нам по жизни вместе идти. И без тебя мне теперь свет этот не мил будет…

Меня слова те словно огнем прожгли, радостным огнем. Но гнев тогда мой не утих еще, я ему и бросила:

— А не пойду за тебя теперь. Хоть топись!

— Смотри как бы тебе самой не кинуться в воду от тоски по мне! — и хохочет, проклятущий.

Долго я сидела тогда у окна, прислушиваясь ночи. Вдалеке малиновка поет сладко, только вот под окном тишина.

Глава 3. Сватовство

Проснулась я утром от топота копыт и негромких окриков, какими лошадей понукают. Гости еще до зари уехали, а с ними и Иван, которого я в тот момент ненавидела больше, чем любила. Только вот уехал он, и словно душу мою с собой увез… Не мил мне день, и ночи бессонные покоя не приносят. А забудусь коротким сном, снится мне то свадебный пир, то омут темный в реке и погибель. Только вот кому сгинуть в этом омуте я не ведала – другу моему сердечному, по слову моему злому, или мне самой от тоски по нему.

Так и промаялась я все лето, пока однажды к вечеру не влетели во двор мальчишки с криками: «Сваты! Сваты к Марье едут!»

У меня сердце зашлось так, что аж дышать невозможно стало. Я ж сразу подумала, что от Ивана это сваты то… Ан нет, то Романовы захотели с Долгорукими породниться…

— Маш, так ты из Долгоруких? Тех самых?!

— Их тех, из тех… Из наших был князь Юрий, что Москву основал. Ну вы считаете, что он ее основал.

— А разве иначе было?

— Знаешь, почему его Долгоруким стали звать? Враги боялись его страшно, знали, что обиды не простит, и где не прячься, дотянется ручищами своими загребущими. Вот и до боярина Кучки дотянулся. Не знаю, как Степан во враги Юрия попал, но рассорка у них вышла еще в юных летах. Вроде по вине Степана невеста Юрия погибла. Он тогда сбежал от возмездия, и считал, что надежно спрятался, забравшись в глушь лесную. Хозяйство со временем заимел большое, семьей обзавелся, богатство накопил.

Юрий его только спустя почти полвека нашел, а Кучка не признал в нем ни врага своего давешнего, ни князя Владимирского. Расправа суровая была, детей боярина он к своим сыновьям приставил… Хотя не к добру, ну да не о том речь сейчас. Земли Кучки присоединили к Владимирскому княжеству, а на месте усадьбы сделали заставу.

— Из которой потом выросла Москва… — подхватила Маринка. – Не особо отличается от официальной версии. Так что там дальше про свадьбу то?

— Я в ноги папеньке бросилась, говорю: «Не дай сгинуть мне, не давай согласия. Сердце свое я гостю нашему новгородскому отдала. Как не пришлет сватов до зимы, так пойду за Романова…»

Отец задумался тогда крепко. Говорю же – прозорливый он был, чуял неладное, но отказать единственной дочке не смог. А кабы тогда сосватали меня, глядишь, беды бы не случилось.

Глава 4. Расправа

Весь остаток лета я промаялась в муках любовных. Иван снился мне каждую ночь, как наяву. Правда все стороной стоит, улыбается и не идет ко мне. А когда опять кошмар про омут и утопленников.

Осенью молва донесла, что новгородские измену замыслили, бурлит русское царство, беде быть. У меня тогда сердце екнуло – к нам то по что они приезжали? Не к измене ли батюшку склонить? Было сунулась выведать у него про бунт да судьбу богатыря моего, но отец на меня только прикрикнул, что не в свое дело лезу. Мне бы, мол, брата няньчить, да жениха выбирать, а я про дела государственные выведываю.

Кстати, про брата же сказать забыла! В тот год, по весне, моя мачеха родила ему сына  – Владимиром назвали.

В ноябре гонец от царя прискакал с приказом собрать людей и присоединиться к войску в походе на Новгород. Отец как уехал, я и слегла с горячкой нервной от страха за судьбу возлюбленного своего. В память пришла только после Рождества Христова. В усадьбе все смурные ходили, чернее тучи. На расспросы мои никто толком ничего ответить не мог, только слухами делились: что государь наш, Иван Васильевич войска собрал огромное, болтали, что сто тысяч человек. Пошел на Новгород, казнил всех бояр и сжег город.

— Не было столько воинов на Руси в то время, — безапелляционно заявила Марина. — По летописям около 15 тысяч людей было в том походе. Я про разгром Великого Новгорода лекцию студентам читаю, в тему вникала. Ты, наверное, только по слухам знаешь, а я все документы поднимала.

— Хорошая ты баба, Марина, но язык у тебя впереди тебя бежит, потому как ты ему не хозяйка. Давай-ка я тебе помогу с этой проблемой справиться, раз уж ты согласилась слушать, а не перебивать.

Маринка почувствовала, что губы сомкнулись так плотно, словно склеили их. Ей стало страшно до жути, но и пошевелиться она тоже не могла.

— Во, так то лучше будет. Слушай дальше. В конце января отец людей прислал, с письмом и приказом как дни теплые выдадутся, собирать нам с мачехой пожитки и двигаться обозом в Александровскую слободу. Людей с собой брать не велел, мне за няньку Володеньке быть, конюшему немому — обозом править, да мою нянюшку старую взять, что в доме нам прибирать помогала.

Оно хоть и недалече ехать было, а с маленьким мы три дня добирались.

Глава 5. В слободе

По приезду разместились в доме большом, светлом и теплом. До палат царских – рукой подать, только по мосту через реку перейти. Новый дом наш, царем пожалованный ему, как новому воеводе государства, тоже на берегу стоял. Мне особенно беседка в саду приглянулась, что над водой была устроена.

Тем же вечером меня отец позвал по берегу пройтись, слободу осмотреть.

— Марьюшка, дочь моя… Разговор у меня к тебе тяжкий будет… — начал он едва мы от дома отошли. Говорил он с паузами, будто тяжелые валуны ворочал и ему между словами отдых требовался.

Все у меня внутри тогда обмерло, потому что поняла я, к чему разговор этот. Еще как болтать про казни начали, поняла, что не увижу я друга своего сердешного.

— Сказывай, папенька, — я постаралась виду не подать, что внутри меня холод могильный разлился.

— Не дождешься ты любимого своего… Нет его больше на свете этом, — отец говорил тихо-тихо, словно через силу.

Я тогда почуяла, что если рыдать начну, то словечка больше не скажет. Поэтому держалась изо всех сил.

— Папенька, ты мне скажи… Он среди изменников был?

— Ох, доченька… Сложно тут все, запутанно. Измена она вроде и не измена вовсе, но…наказ  тебе строгий: никому никогда не сказывай, что были они у нас в Тарусе. От этого жизнь моя зависит, да и всего семейства нашего.

— Батюшка, а ты тоже… с изменниками? — я перешла на шепот. За себя я не боялась, а вот отца и Володеньку потерять – выше моих сил было даже представить.

— Марьюшка, сложно тут все… И бояре против царя умышляют постоянно, и опричники людей секут без повода. Да Малюта еще… зверь лютый.

— Кто такой Малюта, батюшка?

— Не знать бы тебе лучше его, Мария. Сподручный царя, Григорий Скуратов, из бояр Бельских. Ростом мал, а злости в нем — на сто чертей хватит. Сторонись его, пощады не знает. Для него что боярин, что митрополит, что девица или дитя малое – все едино, если он решил, что против царя у них умысел есть. Голыми руками задушит.

— И дитятко? — ахнула Мария.

Отец промолчал.

— Всю семью Ивана твоего извели под корень. Не замышляли они измену против царя, я точно знаю, что наговор это был. Да и вообще вся эта история похожа на умышленную рассорку… ну да не мне судить о том. Ты главное запоминай – нигде не сказывай, что знакомы мы были. Малютины ребятушки еще сыск не окончили, не дай Бог услышат чего. Про сватов от Романовых тоже не болтай. Не ворошить лучше ту историю. Свободы у тебя тут меньше будет, чем в Тарусе, но раз на службу меня царь взял, я о твоем будущем похлопочу.

Тут уже я не выдержала, зарыдала. Как представила, что милого моего нет на свете, а меня замуж отдадут – жизнь мне не мила стала.

Глава 6. Весточка

Так потихоньку до весны дожили. Со двора я старалась не выходить, опричники ребята горячие и вольные. Меня еще по зиме один подловил, зажал у забора, да под юбку полез. Я ему в волосы вцепилась, а он только пуще хохочет, мол, горячая какая девка попалась. Меня как осенило:

— Ты, говорю, козел душной, просто не знаешь какой у меня папенька горячий! Я ему на тебя покажу, так голыми руками придушит!

Он замер на миг, а я успела тем воспользоваться, укусила его за руку со всей яростью, на какую способна была, да вырвалась.

— Воеводова дочка я!

После того случая только с конюшим по слободе ходила.

Володенька наш подрастал, к лету на ножки крепко встал и полюбилось нам с ним на реке играть. Вот так один день братик уснул у меня на коленках после полудни на бережку под ивой.

Я воду всегда любила, волшебство в ней какое-то есть. Все беды растворяются, если с речкой поговорить. Если в безветрие долго на воду смотреть, видится, как водная гладь мир наш грешный  будто надвое делит… Мы можем потрогать и ощутить воду, она видима, ощущаема и даже имеет вкус а сейчас и цену. Как и вся наша реальная жизнь. Но не можем потрогать воздух. Только разве его нет? А что мы тогда вдыхаем? Так и мир мыслей, эмоций, желаний и выборов… Он тоже невидим, как воздух. Его нельзя потрогать и продать.

А теперь смотри как интересно: птица летит, рассекая воздух. Но «потрогать» можем только ее отражение в воде. Капля росы незаметно глазу скатывается с листочка ивы. Но упав на гладь воды, образовывает круги, которые явно заметны. Многое, невидимое глазу и не ощутимое в зеркальной водной глади становится видимым.

Ведь так и вся наша жизнь, все обстоятельства, люди и события — это зеркало, водная гладь мира эфирного, тонкого: мира наших мыслей, убеждений, желаний. Где-то там в глубине этого мира возникает желание, которое мы часто даже не осознаем. И проявляется оно чаще всего приходом в нашу жизнь других людей или событий, которые всеми силами помогают этому желанию проявиться и исполниться.

А меня тогда одно страстное желание мучало — узнать, как любимому моему Ивану в мире ином, что тоже вроде как отражение нашего. Но весточку оттуда не подашь.

Вдруг голоса слышу:

— Так Малюта казнил его?

— Самолично задушил.

— А за что?

— Митрополит в Твери был, куда царь за благословением заехал, чтобы на Новгород пойти. А Филарет отказался. Еще и выговаривать царю стал, что грешное дело удумал он и пред Богом ему оправдания не будет. Царь в гневе выскочил во двор, а Малюта задержался.

— Ох, беде быть…

— Уже беда. Знаешь сколько людей порубили опричнички? И большинство погибло без вины своей. А потом еще царь велел сыск учинить, и больше сотни бояр казнили на главной площади.

— А воевода тамошний?

Тут я аж дыханье затаила, по мыслям моим они весточку мне от Ивана принесли, не иначе.

— Того Малюта порубил первым дело. На коне ворвался в палаты и прям на глазах у семьи. Да и семью потом… лучше бы уж следом за ним.

— Лютовали?

— Жену с детьми малыми на следующее утро казнили по приказу царя, а сына старшего Малюта в пыточной уморил. Дознаться пытался про изменников.

— Да уж…

Голоса утихли, а я обмерла при тех словах, и не знаю, сколько просидела так. Покуда Володенька не проснулся, и тормошить меня не стал.

Глава 7. Жених

С того разговора возненавидела я лютой ненавистью этого Малюту, которого даже не видела ни разу. Стала прознавать про него, да папенька меня одернул, сказал, что молодой девушке не гоже любопытствовать про мужчину.

Не допытывалась больше, но ушки на макушке держала всегда. И научилась мимоходом тему заводить в нужную мне сторону. Прознала так, что Малюта – верный пес Ивана Васильевича. На расправу с врагами царя скорый, жизнью особо не дорожит, договориться с ним сложно. К тому же хитер, как змий, и изворотлив.

Вообще опричников так и звали за глаза: «Царевы псы».

— Маш, а правда, что у них к седлу была песья голова пристегнута? — выпалила Маринка и поняла, что ее безудержное любопытство сильнее любых чар, раз она снова может говорить. Надо только гнев свой сдерживать и не спорить с этой девицей.

— Правда.

— Прям отрубленная?

— С ума сошла чтоли? Глупость-то какая… Смердеть же будет невыносимо. Из дерева мастера вырезали да раскрашивали.

— Аааа… так потому и не нашли их наши археологи.

— Жгли их потом, ну да ладно, слушай дальше. В марте всем знатным родам разослали указ явить дочерей на смотр невест для царя. Он хоть и стариком сорокалетним был уже, но удумал еще наследников завести. Отцу тоже велено было меня привезти. Я в ноги папеньке кинулась, но он хоть и баловал меня все жизнь, тут царя ослушаться не посмел. Одна надежда была, что меня недостаточно родовитой найдут. О матери моей папенька говорить отказывался, но царь, видимо, знал о ней больше, чем я, раз повелел его очам представить.

Ох, какой позор был… Смотр тот в Москве учинили, понавезли бояре своих дочек. Там я в первые близко увидела псового вожака — Малюта лично невест осматривал, да заставлял юбки задирать. Мол, бедра широкие должны быть, а под сарафанами не видать. Ненависть моя к нему еще пуще за то унижение разгорелась.

В итоге выбрали два десятка девиц, коих представили царю. Он тогда Марфу Васильевну выбрал, Собакину. Да вот только умерла она через две недели после свадьбы.

— Маш, а от чего померла?

— Не знал никто, но слухи поползли, что царь проклят. Мол, с кем ложе разделит, той смерть сразу. Потому-то после Марфы даже самые отчаянные бояре, кто желал с царем породниться, стали своих дочек из слободы увозить. Болтали еще, что сами Собакины эти слухи и распускали, за что царь отправил их в ссылку.

После смерти Марфы опять про женитьбу слухи поползли. Но церковь больше трех браков запрещала. Царь угрозами и щедрыми дарами монастырям все-таки выбил разрешение на женитьбу. Собрался было новый смотр проводить, но там уже бунт начал зреть не за власть, а за жизнь… Потому сделали все тихо — выбрали невесту с прошлого смотра – Анну Ивановну, из Котловских. Тихую свадьбу в слободе играли. Я только один раз ее видела, когда они из собора выходили после венчания.

Болтали, что на пиру сидела она печальная и бледнее смерти. Что случилось ночью в царских палатах — никто не знает, да только видели Анну после свадьбы всего несколько раз. Еще бледнее прежнего и с заплаканным лицом. Потом и вовсе пропала она из виду, а царь стал новую жену выбирать.

Глава 8. Невеста

На Покров день батюшка домой вернулся мрачнее напитанной снегом тучи. Сел за стол, замахнул чарку настойки и позвал меня на разговор.

— Марья… Царь велел к свадьбе тебе готовиться…

Сердце мое забилось часто-часто, как птичка в клетке. Почуяло, что и мне неволя уготована. За время, что мы жили в слободе, я уже запомнила, что «царь велел» — это окончательный приговор. Спорить – вызвать гнев царя и немедленную расправу от Малюты, либо подозрения в измене, что еще хуже. Но поводы были — Ивана Васильевича отравить пытались уже столько раз, что опричники счет потеряли. То кухарку поймают с отравой, то постельничий заподозрит слуг царских в попытке травы ядовитые в подушку напихать. То убийцу на заднем дворе словят и он под пытками сознавался в умысле против царя. Где уж там правда была, а где люди из страха на себя клеветали – только сам Малюта, наверное, и знал.

А потому не стала я папеньке сердце рвать, на нем и так лица не было. Убежала в горницу свою поскорее. Рыдала всю ночь, просила Ивана моего меня к себе забрать, да проклинала его страшными словами, что меня бросил одну в этом мире.

Когда играли свадьбу царскую с Анной, то торжественность соблюли – венчание в церкви подле палат царских, да пир свадебный. Моя же свадьба была больше на похороны похожа. Разрешение на венчание царь даже не просил — уготовил мне участь невенчанной жены. Пир собрали тихий, в ближнем кругу – жених с невестой, папенька мой, Малюта окаянный, что брак наш устроил, да еще десяток его псов.

Отец молча выпивал чарку за чаркой, царь на него взгляды бросал не добрые. Опричники после первых чарок балагурить было начали, но Иван Васильевич молча по столу кулаком ударил, они и притихли.

А сердце мое уже знало, что не свадьба это, а поминки мои.

Недолго длился пир, как пришли служанки, и повели меня под руки в покои царские – к брачной ночи готовить. Я еще дома в сапожок нож припрятала, решила, что лучше пореже себя, чем невенчанная да со стариком лягу. Служанки меня раздевать было начали, да я прогнала их с криками, что раз я теперь жена царская, то и приказы мои – ровно как Ивана Васильевича приказы.

Села одетая в кресле у камина, а как шаги нетвердые царя услышала, так вскочила и нож к шее своей приставила. С ним он меня и нашел в спальне.

Глава 9. Брачная ночь

— И что же ты девица удумала? — Иван Васильевич удивился, но не разгневался. Прошел в горницу, сел в другое кресло, вытянул ноги и взглядом показал на сапоги: — Ну-ка, положи игрушку свою, а то порежешься невзначай. Сапоги мне сними, жена, а то ноги ноют. Подагра окаянная…

— Не жена я тебе! — внутри меня рос гнев лютый и праведный. – Не буду с тобой жить во грехе!

— А куда ж ты денешься-то, милая? — царь улыбался, и меня это еще пуще злило.

— Убью себя!

— Неужто быть мертвой невестой лучше, чем царевой женой? – тихо спросил меня…получается, что муж. Голос его был такой грустный, словно не я умирать собралась, а он сам уже одной ногой в могиле стоял. Стыдно мне стало… Опустилась я обратно в кресло, спрятала ножичек в сапог и решила, что объясниться надо мне.

— Не гневайтесь государь, другого люблю — мертвого уже, но сердце мое с ним, — я так удивилась поведению и смиренным словам царя, которого молва представляла гневливым супостатом, что опустилась на колени возле него и стала снимать сапоги. — Ежели бы была на то воля Божья, да венчали бы нас с вами по закону Божьему, я бы верной и преданной женой вам стала. А без любви, да во грехе жить не буду, хоть убивайте.

— Ты садись, дурная девка в кресло, да сказывай… Это ж какого другого? Малюта мне все о тебе донес, не было у тебя женихов, и никто к тебе даже свататься не думал. Да и не видели возле тебя никаких молодцев.

— Хитер ваш Малюта, да тут сам себя обхитрил. В Тарусе еще жених у меня был…

— Вон оно как… И что ж не поженились?

— Папенька не велел говорить никому, иначе и ему, и Володеньке не жить, как он сказал.

— Сказывай, слово царское даю, что не трону твоих родных. Не зверь я, хоть я считают меня таким…

— Все сказывать? Как есть?

— Да. Как мог Малюта такую оплошность допустить, что девку порченную царю в невесты сосватать? А ежели допустил – значит либо дурак, либо умысел на то у него был. Сказывай! — прикрикнул царь.

Знаешь ли ты, сколько горя и слез скапливается в сердце, если горе случилось, а рассказать об этом некому? Вот и я не знала. А царь подпер кулаком подбородок, уставился на меня глазищами своими темными и замолк. Особое что-то в его глазах было. И в молчании этом гробовом.

Я хотела без подробностей поведать что да как было, но под взглядом его исповедоваться начала. А царь все смотрел на меня и слушал, пока я, обливаясь слезами, сказывала ему про встречу нашу с Иваном, да как влюбилась без памяти и ждала весточки каждый день. И как Малюту ненавижу люто за то, что на муки такие обрек его.

После того, как я умолкла, Иван Васильевич тоже долго молчал, устремив взор на огонь свечи. Потом встал, посмотрел на меня еще раз, словно прощаясь и вышел.

А через минуты враг мой лютый зашел:

— За мной иди.

— Куда идти?

— За мной. И рот закрой свой, наговорила уже!

Глава 10. Мост

Из палат царских к воротам меня повел, а дальше к мосту. Не знаю куда ему царь велел меня отвести, да только поняла что, не жить мне больше птичкой вольной. Дорога та недолгая была, но я всю свою короткую жизнь вспомнила. И счастливое детство в Тарусе, где папенька меня баловал. И дома наш между реками. И пиры развеселые, где гостей собиралось множество. И Ивановы слова под окном, про то, что я сама утоплюсь от тоски по нему. И про нож вспомнила, что привычным движением обратно в сапог засунула, когда царь мне велел сесть.

На мосту сделала вид, что споткнулась – там бревна не все ровно уложены были, и подозрений не должно было возникнуть. Упала вроде,  а сама вытащила нож и кинулась на супостата ненавистного. Не знаю, на что надеялась… может на неожиданность. Но подумала, что раз мне не жить, то и дьявола этого не должна земля русская носить.

Ярость моя мне сил придала, но куда девицы против воина? Нож он у меня из рук выбил в одно мгновенье, а в следующее я уже держал меня за горло и прижимал к опоре моста. Да так сдавил, окаянный, что я сознание начала терять. Только ненависть и отчаяние мне сил дало, я ему коленом то двинула между ног, вырвалась и в воду прыгнула.

Глава 11. Нашла!

Мария замолчала, а Маринка почувствовала, что дуру эту ей совсем не жалко. Грозному тогда было лет сорок, может, чуть больше. Какой он старик? Ну да, мораль тогда строгая была, но прав был царь — разве мертвой невестой быть лучше, чем царевой женой. Дура и есть, еще и на Малюту кинулась, а потом в воду ледяную прыгнула. Нашла способ сбежать!

— А куда мне бежать было? — ответила Мария на вопрос, который Маринка еще не задала. – Все одно поймали бы и либо казнили вместе со всей семьей, либо в монастырь упекли, как Анну. Поплыла было к берегу…

— Сил не хватило? — съязвила Маринка.

— У меня на тот момент одно страстное желание было – отомстить Малюте, вот на него сил не хватило — отрезала Мария. – А плыть к берегу мне смысла не хватило.

— И что?

Мария посмотрела на нее как-то по-особому. На этот раз не просто не добро, а с ненавистью лютой:

— Что, окаянный, думал, не доберусь до тебя? Я тебе остаток твоей поганой жизни тогда испортила, помнишь? Как в немилость ты у царя впал? Как послал он тебя на войну…. И как шмальнули тебе в спину твои же подельнички. Случайно, думаешь? — Мария захохотала. Глаза ее горели голубым пламенем, волосы, словно наэлектризованные, торчали теперь дыбом. Да и лицо было теперь не бледно голубым, а темно-серым, с почти черными губами. Маринка испугалась так, что ни шевельнуться, ни говорить не могла от страха, который когтями в горло вцепился.

— Я тебя, ирода в той жизни через подручных твоих достала. Не знал, что незамужняя девица, которую жажда мести одолевает, в русалку оборачивается? Думал, что сказки это все? Неееет, пес поганый. Не может душа в другой мир с таким грузом уйти, а всей силы невинности и не виновности вы, живые, даже не представляете. Главное оружие наше — умение морок наводить. Гипноз по-вашему. Замороченный человек собой не владеет и послушен, как кукла заводная. Куда скажешь — туда и идет. Что мне надо — то  делает. Я вот сейчас хочу, чтобы слушала ты меня молча и от ужаса перед будущим трепетала. Поэтому будешь молчать, слушать и не посмеешь шевельнуться даже без угроз. Нет у тебя своей воли больше, только моя.

Так вот, вторая сила русалок — с водой разговаривать. Мы из этого мирового океана любые сведения в секунду получаем, как ты из своего Интернета. Через воду и морок наводим — полюбовался отражением своим, гордыня заиграла, вот сюда ручейком и можно влить любую прихоть русалочью.

Я через воду тебя и в следующей жизни нашла. Помнишь? Как на каторгу шел босой по тайге? Думаешь, случайно тебя соседи избили и разули? Нееет, супостат. То тоже морок был. В вашей связке женщина была, мне понравилось, что она рыжая и рябая была, как и ты тогда, при Иване Васильевиче. Я от Владимира за вами следила, долго момент улучить не могла. А потом за Уралом уже вброд реку когда переходили, я дождалась таки своего часа. Сильно она тогда захотела утопиться от отчаяния, прям как я тогда. Вот на этом ее и подловила, внушила ей мысль, что надо каторжника одного наказать сначала. Знаешь как весело было смотреть, как она ночью отдалась какому-то честному человеку, которого по навету осудили? Его другие каторжники уважали и слушались, поэтому она его и выбрала. Я к нему подобраться сама не смогла, не за что цепляться было. А она убедила, что это ты воруешь еду у соседей и доносишь о разговорах охране. Сдох ты, собака лютая, в болоте и могила твоя так и осталась без креста и имени.

Думаешь, эту жизнь доживешь спокойно до старости? Думал, не признаю тебя или сжалюсь, раз тело женское и доля незавидная? Нет, пес ты поганый! Я тебя через века буду находить. Во всех телах буду узнавать! — Мария опять захохотала безумным, каким-то дьявольским даже не хохотом, а грохотом.

Глава 12. Прощение

Маринка вдруг резко проснулась, а в следующую же секунду молния ударила в дерево, что раскинуло свою крону над Русалочьми воротами и оглушительно загрохотал гром, словно продолжения того хохота, что еще звучал в ушах.

«Безумный какой сон приснился, — мысли неслись вихрем. — Девица эта странная, царь, Малюта. Бред. Хотя странно, будто виновата я перед ней».

Не понимая, что происходит, она встала и пошла к воде – в голове билась одна мысль: надо умыться, смыть сон. Умыться. За несколько секунд перед глазами промелькнула вся ее никчемная жизнь, все бесплотные попытки обрести семью, отстранённость коллег и ее накрыла такая лютая тоска, что в глазах помутнело. Потом в голове зазвучал голос Марии: «Смысла дальше жить не хватило» и Маринка вдруг поняла, что в ее жизни больше нет никакого смысла. Даже жаль ей стало эту молодую дуреху, жизни не видавшую.

Маринка подошла к берегу, встала на бревнышко и просто шагнула в воду.

Второй раз она проснулась от того, что кто-то бил ее по щекам. Открыла глаза. На нее сверху смотрели глаз – темно-серые, обеспокоенные. Сама она лежала на траве, рядом на коленях сидел мужчина и пытался, видимо, привести ее в чувство.

— Очнулась? Ты совсем дура? Утопиться чтоли хотела? — глаза смеялись, хотя там в глубине продолжало плескаться беспокойство. – Там воды то по плечи! Тоже мне, русалка нашлась!

Маринка хотела было вскочить и высказать этому шутнику все, что думала о нем, о его вмешательстве и тупом юморе… Но не смогла. Вместо этого вздохнула, закрыла глаза и прижалась лицом к мокрой штанине. В голове мелькнуло: «Маш, прости меня за всю боль и горе, которые пришли к тебе через меня. А я прощаю тебя за месть твою страшную. Господи, как же все-таки хорошо жить»!

Глава 1. Пробуждение

Саня лежал с закрытыми глазами. Он просто не знал как их открыть, потому что не чувствовал свое тело. Вот он, Саня, вроде как есть, существует. А тела у него нет. И страха поэтому нет. Попытался вспомнить, что за фигня с ним опять приключилась, но мыслить сильно мешала головная боль. Даже не так, не мешала – где-то в центре черепа уютно угнездилась БОЛЬ. Большая такая, смачная, она, как только что вылупившийся кукушонок, вытеснила мысли и теперь в полном одиночестве пульсировала, одновременно перекатываясь внутри головы как тяжелый чугунный шар.

«Значит, тело все-таки есть», — подумал Саня, и, направил всю волю на то, чтобы пошевелить пальцами рук. Руки не сразу, но тоже нашлись, пальцы почувствовали мягкую трикотажную ткань. Он сосредоточился на том, чтобы сделать вдох. И после выдоха приоткрыл один глаз. В потемках над собой рассмотрел деревянную балку, но потолок будто тонул во тьме. Скосил глаза вбок — стены тоже — бревенчатые.

Из боли медленно, будто со скрипом поползли мысли: «Где я вообще? Что произошло? Я же не пил!?».

Саня зажмурился и вдруг всё вспомнил, в один миг. Не последовательно, как в книге или фильме, когда сюжет разворачивается во времени и одно событие следует за другим, являясь его продолжением. А увидел всю картину разом, в которой все будто бы происходило одновременно. Словно из фильма удалили время, и кадры слоями наложились один на другой.

Вот он едет домой из командировки. На заднем сидении огромный плюшевый медведь для младшего. Он не был дома почти год, и позавчера еле-еле выпросил отпуск и спешил на день рождения сына. «Бурый Мих будет имя твое, и будешь ты большим подарком Михе маленькому», — хохотнул про себя Саня, увидев на полке «Детского мира» полутораметровую игрушку.

Медведь выглядел так, будто реально что-то понимал, и сейчас пробовал имя на вкус. «Да уж, разговаривать с плюшевыми – это, наверное, нормально, главное, чтобы они не начали мне отвечать», — продолжал иронизировать над собой Саня, сгребая игрушку в охапку. Дочке он выбрал кота с большими синими глазами. Этот выглядел так умно, будто еще вчера рассказывал сказки где-то в Лукоморье и его только-только сняли с цепи «на дубе том». Сходство самого кота со старшей дочуркой было невероятное – глядя на выражение пластмассовых глаз Саня видел глаза Алинки, когда она чуть шепелявя, выдавала: «Папа, ты ничего не понимаешь!».

Папа ничего и не понял, когда увидел в прихожей ботинки размера так сорок пятого. Но до него дошло, что дома его точно не ждали. Эту стопку безвременных событий закрыл собой слой кадров скандала, погрома в доме, саундтреком к этой безобразной драме звучали крики жены о том, что он ее никогда не любил, что он абьюзер и истеричка, и что она после десяти лет брака наконец-то полюбила себя. Поверх этого последние несколько кадров — плохо освещенная дорога вдоль какого-то леса, машина уже без кота и Михи, удар, скрежет металла и темнота.

Через секунду (или через целую вечность, кто его разберет, сколько длилось это странное кино) Саня попытался снова открыть глаза и рассмотреть окружающую обстановку, вглядываясь в полумрак. Тем более, что издалека, как через вату, до него стали доноситься звуки: то топот, то шарканье. И сердитое бормотание.

Глава 2. Баба

Вдруг полумрак взорвался ярким прямоугольником света.
«Походу, приехал. Это за мной ангелы… Всё как в кино – свет, портал», — подумал Саня, зажмурившись.

— Ох и дурень ты, парень. Ангелы, ишь, ему. Голова болит, подикась? — говор был странный, а голос низкий, но, пожалуй, приятный. Сане понравился, хотя и не понятно было: мужской он или женский.

— Ты кто? — Саня приоткрыл один глаз и рассмотрел, что свет – это просто открытая дверь, а в проеме видна фигура. Судя по копне волос и юбке в пол — женская. Саня вырос на советских фильмах, и память услужливо подкинула похожий образ – баба Яга в сказках Александра Роу.

— Баба я, не видать что ли? — откликнулась фигура и озорно, по-девичьи хихикнула.

— Яга? — вывалил догадку Саня.

— Агась. Яга, Яга. На лопату посажу и в печь!

— Дура чтоли? Какая печь?

— А как в крематории. Ты ж к ангелам собрался, вот я тебе подмогну.

Саня притих. Помещение хоть на крематорий и не похоже, но баба эта явно не в себе. Он, возможно, тоже не в себе. Поэтому продолжать диалог надо осторожно.

Баба тем временем бухтела в темноте про немецкие концлагеря и печи, о которых Саня знал. И душ, мол, загубили из-за него тьму. Да и сам он душегуб.

— Бабуля, ты чего там несешь-то?!  Какие немцы? Я с хохлами на войне, у нас нет концлагерей!

— Нынче нет, тогда были. Всё одно никак не навоюешься. То за тех, то за этих. Думаешь, что справедливый мир надо огнем и мечом добывать, — баба шуршала где-то в углу, а голос звучал не оттуда, а словно внутри Саниной многострадальной головы. Которая, как он вдруг почувствовал, болела уже меньше. – Который век справедливости ищешь, а Истины не видишь. Врагов извне нет, враг всегда внутри тебя.

Внезапно над Саней нависли глаза – синие, глубокие, как омут. Лицо расплывалось, а глаза затягивали его в себя – глубже, куда-то в то безвременье, где ему недавно показывали кино. Он словно на мгновенье окунулся в свою собственную вечность, но окончательно сгинуть не успел.

— Пей! — глаза отпустили его, и он увидел перед собой морщинистую старушку.
На автомате Саня взял какую-то глиняную чашку и поднес ко рту.

—  Травануть меня решила, чтобы живым не жечь? Думаешь, сопротивляться буду? Сачканула, старая?

— А ты хочешь заживо?

Страха не было, он залпом выпил сладковатую жидкость и откинулся на подушку.

— Снадобье из трав это, с медом липовым. Голову твою дурную подлечить, — отошла от него бабка.

Глава 3. Имена и нравы

— Снадобья варишь, значит. Тебя точно Яга зовут, угадал.

— Это в вашем мире имена имеют значения, а у нас даже то, что я баба – иллюзия.

— Смысле?

— В коромысле! — передразнила его удивленный тон… Кто знает, как теперь называть эту сущность.
«Сначала сказала, что баба, теперь отрицает. Точно помешанная. Или этот… Транс или как их. Как к нему обращаться то? И имя, зараза, не говорит же!»  — непонимание жутко злило.

– Это в вашем, срединном мире вы двуполые и с вшитым инстинктом размножения. Вас иначе же не заставишь шевелиться. А гормоны в башку ударят и на тебе: букеты, вздохи под луной, романтика и вот это «я за тебя умру». Кому таланту поболее отмерено, те «великие» вещи придумывают – стишки, песенки… или как там поют-то: «Миллион, миллион алых роз».  «Шедевры во имя любви» вы их называете, — Яга так потешно изобразила хит примадонны и так язвительно подчеркнула голосом «шедевры», что Саня прыснул со смеху. — По сути же – похоть всё.

— Ты, бабуля, прям по Фрейду чешешь, — он скрыл удивление четкому ответу на его мысли, сводя разговор на (как он думал) современные околонаучные темы. Была надежда, что бабка соскочит с такой беседы. Про себя Саня решил, что это все-таки бабка. — Это он сказал, что любви нет, и что всем движет секс.

— Дурак был, к старости только что-то понимать начал. Есть любовь, но вы само слово испоганили. Про цивилизацию греческую слышал? Вот они семь слов использовали, чтобы показать её оттенки. Это как ноты, из которых сердце рождает песнь и дарит ее миру.

— Семь слов — это семь видов любви? Это как у римлян? Между собой еще чтоли?, — заржал Саня, напрочь пропустив мимо ушей и ноты, и музыку.

— А ты дурак еще похлеще твоего Фрейда. Иди в баню, над такие вещи с чистым телом и чистой совестью обсуждать.

— А что с моей совестью не так?

Бабка ненадолго замолчала. Ловко подхватила ухватом чугунок и переставила из печи на выступ слева. Рядом с дверью на скамейке стояло ведро с водой, из которого зачерпнула ковшик и налила в стоящий на низеньком табурете самовар. С помощью клещей достала из печи ярко-красный уголек и сунула его прям под крышку самовара. Потом еще один и еще. Саня вспомнил, что такие дровяные самовары он видел на картинках. Что ж за место такое чудное: выглядит как дремучая древность, но про Фрейда тут знают? И что за бабка странная?

Саня исподтишка начала наблюдать: небольшого росточка, тонкая, она двигалась легко и расслабленно. Волосы не белоснежного, как у стариков, а сероватого цвета. Они смешно топорщились вокруг головы, словно пушинки одуванчика, а из-под этого облака выныривали две толстенные косы. Мешковатое цветастое платье, подпоясанное витым шнуром с кистями. Поверх платья диковинная куртка – нечто среднее между косухой и фуфайкой. Вполне себе молодежная вещь. Если бы он своими глазами не видел сморщенного лица несколько минут назад, то принял бы ее за девчонку. Да и голос у нее совсем не старческий.

— Душегуб ты, соколик, — подхватив самовар и водружая его на стол, начала Яга. — Поневоле, но душегуб. Сам знаешь, в чем твой грех, — она пристально уставилась на него. Под пронзительным взглядом Сане стало холодно и неуютно насколько, что захотелось провалиться через деревянный пол, лишь бы не сверлила она его своими синими глазищами. Было ощущение, что бабка не только читает мысли, но вывернула душу наизнанку и ясно видит даже те малейшие движение и порывы, которые он сам не осознавал и не контролировал.

— Я военный, бабуль, — тихо заговорил Саня, не выдержав и отведя взгляд. – У меня приказ. Приказ и люди мирные за спиной. Такие же бабульки ветхие, как ты. Вросли они в свои хаты намертво, потому что держаться им, кроме хаты этой да воспоминаний о том, как жила там большая семья, больше не за что. Котейка еще, может, драный, да пес старый на трясущихся лапах. И фото сына над столом. У одной – живого, но проклинающего ее вместе с москалями-оккупантами. У другой – защищавшего свой дом, и погибшего от рук «своих» же. За спиной моей, бабуль, срытые с землей дома людей, которые не на том языке говорили. Должен ли я их защищать? Не знаю, бабуль. Не знаю. Но нас с детства как учат: видишь, что слабого обижают – помогай. Я по-другому то и не смогу. Не я это буду.

— Доля твоя, милый, такая на эту жизнь, — фраза эта прозвучала, как приговор. Только удара молотка и «обжалованию не подлежит» не хватало для полного соответствия.

— Кто ж мне долю такую отмерил, может знаешь? — Саня ожидал понимания, но никак не сурового вердикта.

— Знаю, конечно, — бабка продолжила изображать судью.

— Может, и мне поведать можешь? — он уже не просто злился, а начинал по-настоящему закипать.

Глава 4. Масштабы

— Могу и поведать, раз спросил. Ты, соколик, прошлую жизнь жил не по совести. Знал, что людей губят, и молчал. Заключенных видел. Печки видел. Трупы видел. И все равно молчал.

— Так не мое дело было! — выпалил Саня и сам офигел: какие печки, какие трупы? О чем это они?

— Ага, твое дело было планы составлять.

Перед глазами Сани опять поплыла темнота, и началось то самое кино, что без времени.

Длинный капот черного автомобиля, видный на нем через лобовое стекло значок «Мерседеса». Темно, свет фар упирается в стену снега. Он сидит рядом с водителем, хотя обычно предпочитает заднее сидение. Сегодня там лежит папка с отчетами об инспекции завода Рейнметалл. Сверху – серая фуражка с орлом. На душе погано. Не смог сесть он рядом с этой мерзостью. Придуманное крысой-Гиммлером решение вопроса с нелюдями на бумаге выглядело прилично: собрать в особое место, применять на необходимых Рейху работах. И болтаться по улицам новой Германии всякий сброд типа дурачков, евреев и цыган не будет, и польза экономике.

В этой вспышке опять все было в куче: и доклад Генриха Гиммлера, и обход территории, где на работников было страшно смотреть, и сам Саня (или уже не Саня?), проваливший в синие глаза какого-то старика в полосатой пижаме, схватившегося за колючую проволоку ограждения. И эти дымящиеся трубы крематория, и наваленная в углу куча очков.
— Я не знал масштабов, — просипел Саня, когда видение растворилось, а его накрыло таким холодом, что зубы начали выбивать незнакомый ритм. — Я думал, что это только один завод…

— Не знал, — легко согласилась бабка. – Тогда никто не знал, кроме тех, кто исполнял этот план.

— Мне дали отчеты – один этот завод, используя труд заключенных, производил тысячи снарядов в год, которые были нужны на фронте. Высокая смертность среди заключенных… Так немецких солдат умирает в день в десятки раз больше, чем этого сброда!

— Это были невинные люди…

— Да разве евреи и цыгане люди? А всякие убогие и умалишенные? Они не приносят пользу немецкому обществу. А содомиты разве люди? Они должны заводить детей, чтобы мы могли построить новый и справедливый мир! — Саня завелся. – Наша страна ведет войну! Мы müssen an unsere deutschen Soldaten denken und nicht an diese Nicht-Menschen, die unserem Land keinen Ruhm bringen! (мы должны думать о наших немецких солдатах, а не об этих нелюдях, которые не приносят нашей стране славы! — нем.)

— Соколик… Ты на каком языке то заговорил? — бабка, прищурив один глаз, смотрела него и улыбалась.

Саня замер. До него медленно доходило, что он выдал тираду на незнакомом языке…

— Иди, милый, в баньку, — бабка повернулась к нему спиной. – Выйдешь из избы – не упади, там ступеньки. Налево тропка и за кустом баня. Потапыча не пугайся, это банник. Попарит тебя, авось мозги на место поставит, да совесть очистит чуток, ежели сам готов.

— А я готов?
— Откуда ж мне знать, если я такими делами не занимаюсь. К нему ступай.

Глава 5. Банник

На ватных ногах, преодолевая приступы тошноты и головокружения, Саня буквально сполз по трем ступенькам практически вертикальной лесенки. Не видя ничего вокруг, свернул налево, как велела Яга. Сделал семь или восемь шагов и открыл дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом смородины.

— Александр, говоришь? — маленький, не выше метра ростом, дедок в смешной шапке, похожей на ушанку, зыркнул на него из-подо лба и отвернулся. – Проходь. Шапку только сначала надень, — дед кивнул куда-то на стену.

Было что-то в этом маленьком существе такое сильное и мощное, что сразу вызвало уважение. Толи взгляд, который словно измерил душу и за секунду объяснил кто из них кто. Толи движения эти неспешные, уверенность, что Саня зайдет и выполнит его указание.

— Здравствуйте, Потапыч. Яга послала на очистку совести. – Сане почему-то  захотелось даже поклониться деду, но он сдержался. Однако притолока двери оказалась вровень с его плечом, и кланяться все-таки пришлось. В указанном  месте нашлась вешалка, на которой висело штук пять шапок, одна нелепее другой: «Царь, просто царь» с короной, буденовка со звездой, какая-то серая фуражка, даже слегка похожая на ту, с орлом, скороморошочий колпак и какая-то смешная, как у старинных ученых, четырехуголка. С краю Саня увидел простой белый платок, его то он и выбрал, повязав по типу банданы. С удивлением отметил, что та муть, которая скрючила его за порогом бабкиной избы, словно отпустила.

— А… наигрался, значит. Это хорошо, — крякнул старичок и будто даже подобрел.

— Что значит «наигрался», Потапыч?

— Не заметил, что каждая шапка – как роль? Думаешь, они тут всегда висят одинаковые? У каждого свои игры – кто жаждет власти царской, кто за справедливость воюет, кто славы жаждет… Да пустое все это, но чтобы понять это, надо тяжесть каждой из них сполна узнать.

— А платок?

— Да нет в нем роли, кусок тряпки голову прикрыть от жара, — хохотнул дед.

— Меня бабка совесть отмывать послала… Душегубом обозвала.

— А ты не согласен? — дед плеснул на печку ковшик воды и баню заволокло плотным паром с ароматом кедра.

— Да солдат, я. Солдат! Понимаешь? — глаза защипало от обиды, или от горячего запаха этого навязчивого. Почему то хотелось оправдаться перед этим смешным дедком. – Я бабке уже говорил, что за моей спиной мирняк. И за их спиной мирняк. Берешь территорию, а там в подвалах… А как не стрелять? Там или ты, или тебя. Сдохнуть чтоли, раз попал?

— Сам как думаешь?

— Да ничего не думаю, бабка сказала, судьба такая. За грехи мои прошлые.

— Серьезные, грехи-то?

— Да дед, картинку мне показали… Ну, наверное, это я был, но не я. Словом, не знаю. Тогда тоже война была, мы все так жили. Верили в победу немецкого оружия. Что новую, справедливую жизнь скоро построим, где все будут жить счастливо. Надо было просто потерпеть и победить.

— А мирняк?

— А там то какой мирняк?

— Ну как же… на той же территории, что и теперь.

— Да там сколько людей то жило!? Мы бы переселили их за Урал, всего делов!

— Заткнись, Александр. Подумай чутка, пока я тебя парю.

Дед достал из тазика смородиновый веник, стряхнул с него воду на печь и начал охаживать им Саню.

А он словно немного потерялся во времени из-за последних событий и пытался понять кто он сейчас: немецкий офицер, составляющий план по переселению населения Украины частично в трудовые лагеря Германии, частично за Урал, или русский солдат, который это население защищает. И когда это происходит. В 45? Или в 25? А от кого защищает? И почему? И вообще зачем?

Глава 6. Идеи

Под ударами веника сознание гасло, как лампочка, запитанная батарейкой, в которой заканчивался заряд. В этой темноте две войны, словно два потока, сливались двумя кровавыми реками и затапливали его сущность. Не было больше в этом всем ни сюжета, ни героев. Не было будущего и прошлого. Не было больше самого Сани.

И вдруг он снова явился — вынырнул посреди озера. До горизонта все было залито кровью, и среди этого безумия он увидел островок и лошадь. Белую лошадь, которая пила из озера – пила жадно, беспрерывно. «Чтобы утолить ее жажду нужно немало крови», — вдруг проскочила мысль. Был ли у нее всадник? Лошадь одна на острове, но Саня откуда-то абсолютно точно знал, что хозяин у этой ненасытной твари есть.

Он вдруг понял, что у каждой такой лошади (а он теперь знал и то, что таких лошадей множество) есть свой Всадник. Это он породил Мысль, облек, как в одежду, в Слово и кинул в Массы. Подхваченная людьми, Мысль стала Идеей. О ней говорили, ею восхищались, кто-то обсуждал ее с отвращением, кто-то бросался на борьбу с ней. Напитываясь энергией внимания людей, Идея росла.

И вот, взращенная на эмоциях толпы, она стала тем скакуном, которую оседлал Всадник, чтобы быстрее добраться до своей Цели. Никто из тех, кто питал и взращивал Идею, увы, не поедет верхом. Он просто станет рекой крови, из которой напоит своего скакуна Всадник, так и оставшись невидимым.

Глава 7. В лесу

— Эй, болезный, ты живой? — приглушенный голос Потапыча доносился до барахтающегося в кровавой жиже и задыхающегося от ужаса и ярости Сани, как глас с неба.

«Надо просто открыть глаза», — подумал он, но сделать это удалось только невероятным усилием воли. Пара в бане стало уже меньше, было видно каменку, за ней вешалку со смешными шапками, дверь. Потапыч пребольно лупил по пяткам горячим веником.

— Хозяин, может, хватит? Уморишь же!

— Думаешь, хватит? — банник теперь едва прикасался веником к телу, и процедура стала много приятнее.

— А сколько надо?

— Совесть-то как? Чистая? — Потапыч подбоченился и хитро прищурившись, смотрел на своего подопечного, словно пытаясь разглядеть совесть.

— Эх, Потапыч… — Саня вспомнил лошадь, пьющую кровь. – Я ж все справедливости искал, а оно вон как… Корм я для лошади. Пойло.

— Какой лошади? Перегрелся никак? — Потапыч спрыгнул с лавки и открыл настежь дверь. – Ступай к Яге, а то ж она мне за тебя спуску-то не даст. Приглянулся ты ей, парень. Нрав у тебя веселый, да душа добрая. Смотри, влюбится – не отпустит. – Дед подмигнул и вытолкал распаренного и до сих пор еще плохо соображающего Саню за дверь.

Отойдя на пару шагов от баньки, Саня сначала сел в траву, а потом откинулся и лег, раскидав руки по сторонам. Он смотрел в звездное небо и никак не мог развидеть лошадь. За что он боролся и убивал? За что погиб друг детства Ванька? За что погибли миллионы молодых ребят в СССР и Германии? Выходит, за Идею? Напоили своей кровушкой чью-то белую лошадь, которая потом отнесла своего Всадника к его Великой Цели? А какой была эта Цель и была ли она вообще?
А там, в небе, на далеких звездах есть жизнь? Там тоже льют реки крови за Идеи? Или они переросли эти игры, и войн больше нет? Никто не убивает из-за национальности, куска земли или бумажек, которым мы придали ценность, назвав Деньгами. Есть ли там Власть? И делят ли ее? Он смотрел «Звездный войны» и инопланетяне там тоже месили друг друга. Но это были придуманные нами инопланетяне, по образу и подобию, так сказать. А как оно взаправду? На самом деле?

Глава 8. Междумирье

— Родишься в следующий раз на Андромеде – узнаешь, — Яга сидела на пороге и пристально смотрела на подскочившего от неожиданности Саню. – Пошли в дом-то. Чай стынет.

Саня посмотрел на «дом» и присвистнул. Когда он вышел, или даже выполз из избы, до бани добрался, не оглядываясь. А тут, оказывается, самая что ни на есть избушка на курьих ножках. Ножки, правда, не совсем курьи, а четыре сваи из добротных бревен. И не «без окон и дверей» строение: дверь-то как раз имелась, а к ней приставлена лесенка с тремя ступеньками. Крыша покрыта дерном с зеленой травой. Словом, жилище более чем странное. Мысль, что где-то возле дома в этом будет припаркована его тачка, например, за баней, его так развеселила, что он в голос заржал, поднялся на ноги и пошел «в дом».

— Бабка, а что за место то у тебя такое чуднОе? Я реально помер?

— Нет еще, завис ты немного в междумирье.

— И такое есть? — опять хохотнул Саня.

— А чего бы ему не быть? Есть мир живых, есть мир мертвых, а между ними — мы с Потапычем.

— А изба?

— А что изба? Сказки в детстве читал? Думаешь, это враки?

— Ну да, а как?

— Забыли вы традиции предков, только в деревнях и помнили, да лет сто назад беспамятство и на них опустилось. Но скажу, раз спросил. Не предавали раньше неправильных покойников земле. Огораживали небольшой участок земли забором и там оставляли, закидав ветками. Так и называли их – заложенные.

— То есть как неправильных?

— Ну тех, кто сам ушел или плохой смертью умер.

— А смерть бывает хорошая?

— Смерть — это всего лишь переход. Приходит твое время – открывается дверь в другой мир, и переходишь. А вот плохая смерть этому переходу не то что бы мешает, а двери еще нет. Рано ей быть, не появилась. Считай, упырь будет неупокоенный. Дел незаконченных и привязанностей у него на земле много, не отпускают. Вот и маются, бедолаги.

— А изба то тут каким краем?

— Левым! — огрызнулась бабуля. – Ведьм и шаманов даже на землю не клали, чтоб не ушли в иные миры и помогали живым, охраняя от упырей и злых духов. Сооружали домик на сваях, сайба такой назывался, в них и хоронили. В Сибири у вас много таких захоронений находили еще в прошлом веке. Неужта не слышал?

— Ни разу! Значит ты у нас ведьма. А Потапыч?

— Потапыч у нас кто?

— Банщик…

— Рожали раньше в бане. И перед похоронами покойника мыли в бане. Улавливаешь связь?

— Портал, что ли?

— Что ли. Сакральное место, поэтому у вас и суеверий много.

— А почему Потапыч? Как медведь прям, — Саня ухмыльнулся этой внезапной догадке.

— А он и есть медведь – хозяин загробного мира. Страж реки Смородины, что разделяет миры.

— Вон почему у него веник такой диковинный был! Ну хоть не брякнул, что такие не вяжут… И что, все через вас идут?

— Не все, кого земные страсти еще держат, но уже не так сильно. Они вроде бы уже все потеряли, но пока не смирились с этим. Такие к нам попадают, тут шансов дверь найти больше. Тебя, милый, что не пускает?

— Да я вообще помирать не хочу!

— А чего ж помер?

— Да не помирал я! Не помирал!

— Молодо, зелено, башка горячая и дурная… — бабка поцокала, покачав головой, и опять ушла к печке, зашуршала-загремела черепками.

Внутри Сани бурлила злость вперемешку с такой тоской, что и правда хотелось умереть и не видеть ни бабку, ни ее проклятую избу-гроб. Он вскочил, распахнул дверь, запнулся о порог и вылетел на улицу, плашмя рухнув на землю. Удар был такой силы, что звездочки замельтешили перед глазами, а из груди тяжелым комом поднялась к горлу такая лютая обида на бабку, на весь этот клятый бабий род, что слезы полились ручьем. Первый раз с самых детских лет Саня плакал. Даже не плакал, нет. Рыдал навзрыд, продолжая так и лежать ничком на траве. Рыдал до тех пор, пока этот ком не растворился весь без следа.

— Очистился? Там вооон по этой дорожке за кедром родничок есть. Поди умойся, да попей воды, а то обезвоживание небось уже началось, — зубоскалила Яга.

Сил не осталось ни на злость, ни на то, чтобы огрызнуться. Не глядя на бабку, Саня молча встал и пошел по едва примятой траве к указанному кедру. У его корней и вправду бил родник. Вода в нем словно пульсировала, и родник казался живым. Вокруг образовалось ровное углубление, в котором накапливалась вода, прежде чем ручейком убежать куда-то в глубину леса. Где-то когда-то Саня читал, что кедр почитали чуть ли священным деревом. А родник еще и в корнях. «Символично. Мол, наполни себя жизненной силой от истока, испей живой воды у корней священного древа», — подумал он и даже хмыкнул.

Вода была кристально чистая и Саня прямо таки с наслаждением умылся. Заметив, что футболка испачкана землей, стянул ее и оттер ладонями грязь с груди. «И откуда только взялась под майкой то? Если только изнутри вышла… Да ну, бред какой!», — отмахнулся он от очередной загадки и наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню и попить.

В воде мерцали золотистые искорки. «Вода реально живая или все-таки живность в ней какая-то плавает?» — откомментировал ситуацию внутренний скептик. «Ну, если верить бабке, то я и так уже помер. Чего мне еще бояться то? Отравиться искрящейся водой?» — Саня усмехнулся, и, зачерпнув руками воды, сделал несколько глотков.

Вода была приятная – с привкусом земли, цветов, деревенского детства. Картинки замелькали перед глазам и в груди стало тепло. Вторая пригоршня оказалась на вкус другой – сладковатой, будто бы даже с запахом малинового варенья. В детстве они с отцом специально ехали в лес, потому что лесная малина ароматнее, а потом мать в летней кухне ставила на плиту ведерную зеленую кастрюлю и на запах сбегались все соседи. Третья пригоршня была уже не ледяной, а почти теплой и оказалась на вкус мягкой и слегка сладковатой, после нее нутро наполнилось той щемящей нежностью, которая возникает, когда берешь на руки маленького сына или дочурку и целуешь малюсенькие пальчики

Глава 9. Кто я?

— Бабка, ты верни меня обратно!, — распахнув дверь в избу заорал Саня. И уже тише добавил. – Дети там… а жена шалава.

— Кто ж ей такой эпитет дал нелицеприятный?

— А кто она?

— А кто ты?

— Смысле «кто я»?

— Верный муж? Любящий отец? Защита и опора?

— Бабка, ты чо несешь? Чо за тупой вопрос? А что нет, чтоли?

— Ой ли? Девок молодых таскал к себе в квартиру служебную? Таскал. Детьми как занимался? Денег на кружки давал? Старшего мать на танцы водит, а ему по судьбе чемпионом мира по боксу быть начертано. Ты хоть раз видел, как он стойку держит?

— Видел…

— А чего слово свое не сказал веское? Не переубедил жену?

— Да ей хоть кол на голове теши, все ж по-своему делает! Ну не бить же мне ее, в самом деле!

— Нас судьба сводит с теми людьми, которые нам наши недостатки подсвечивают. Вот ты взрывной, а она поперечница. Зудит тебя, зудит, пока не взорвешься. Она тебе жизнью дана, чтобы самообладание тренировать.

— Какое самообладание, убить иной раз хочется…

Саня еще не успел договорить, как в его голове опять включили кино. Маленькая, тоненькая и очень красивая рыжеволосая валькирия на глазах всей деревни что-то зло кричала на незнакомом языке в лицо огромного бородатого мужика. Поверх холщового сарафана она была опоясана кожаным поясом, к которому были приделаны небольшие ножны. За рукоятку торчащего из них ножа она и держалась. Из ее глаз только что искры не летели. Казалось, еще секунда, и она кинется с этим ножом на мужика — столько ярости и желания убить клокотало в ней, выплескиваясь пока еще словами. Он же, возвышаясь над ней на две головы, стоял среди этого шторма как скала, скрестив руки на груди и пряча усмешку в усах. Ему будто бы даже нравилась вся эта сцена. Вдруг речь стала понятной и  Саня разобрал ее ругательства:

— Ты ублюдок! Ты же обещал! Я воин, а не кухарка, сидеть в деревне, пока вы кормите воронов Одина нашими врагами! Ты обещал меня взять в тот поход! Рррррр, Локи попутал меня выйти за тебя!

Бородач же уже не скрывал веселья — он захохотал таким мощным громом, что упомянутая стая воронов в ужасе разлетелась бы. Словно играя, легким движение руки он выбил у разъяренной фурии нож, который она все-таки достала из ножен, и пнув его в кусты, сгреб жену в охапку. Под тихие смешки всей общины взвалил ее на плечо и понес к дому ярла.

Глава 10. Демон

— Бабка, ты нафига мне эти мультики опять показываешь? — злость еще клокотала внутри, хотя он уже понимал, что он – Саня, а не та пышущая яростью воительница, которую не взяли в поход.

— Ты, милый, уже которую жизнь подряд никак не можешь совладать со своим гневом. В тебя будто демон вселяется и ты сам, своими руками, а точнее словами, разрушаешь свою семью, а потом и жизнь.

—  И что с того?

— Самые главные бои мы ведем с собой. Нет у нас снаружи врагов. Те, кто кажутся нам таковыми – всего лишь отражение наших внутренних битв. А самые ценные победы – победы над своими демонами. Преодолей гнев, — голос бабки был ровный, убаюкивающий. На Саню подействовал как ушат холодной воды.

— Ты, бабуля, смешная такая. Как победить врага, которого как бы и нет? — он уже способен был на диалог.

— Внутри себя врага плохо видно, поэтому не спрашиваю про тебя самого. Ты же картинку со стороны видел, вот и скажи: баба эта крикливая, жена ярла,  почему его убить хотела? Ты понял?

— Ну… потому что он ее на битву не взял.

— Вот и рассуди. Ты сам — воин. Потащишь женщину свою любимую, мать своих детей, в бой? Даже если она из десяти выстрелов все десять в десяточку кладет?

— Нет, конечно! Кто-то из родителей должен выжить. Да и не пережил бы я, если она погибла… Ты намекаешь, что та крикливая баба – просто дура? А гнев тут причем?

— Не дура, просто в ее видении мира и своего места в нем есть ошибочные суждения, которые кормят ее демонов. У каждого человека на левом плече зверек сидит маленький – ложное эго. Это те самые его представления о себе самом. Послушай, что шепчет это создание: «Ты достоин! Они все неправы! Ты должен доказать! Как они могли! Со мной так нельзя!». Этот шепот проникает в самый центр нашей сути и будит спящего в ее глубинах огненного демона Гнева. Его огонь разгорается, ты горячишься, закипаешь и, в конце концов, огненная стихия поглощает разум, и перестаешь владеть собой. В этом пламени быстро сгорают добрые отношения, дружба, любовь и семья. Вдумайся в эти слова — «перестаешь владеть собой», то есть отдаешь себя во власть демона.

— И что делать то?

— Посмотри внутрь себя, увидь этого демона, увидь где гнездится, как спит, от чего пробуждается и как сжигает все, что тебе дорого. Услышь шепот зверька и каждое его «я достоин» — проверяй по камертону Любви.

— Камертон…Во загнула! Ты, кстати, обещала про греческую любовь рассказать. Это не оттуда?

Глава 11. Про любовь

— Ну раз обещала… — бабка опять встал из-за стола и пошла в угол. Саня терпеливо ждал, пытаясь разглядеть в полумраке, чего она там опять шебуршит. Чего еще не хватало на столе? Сама бабка кроме чая ни к чему и не прикасается, а только его подкармливает.

— Начинает все Людус, — Яга невесть откуда достала целое блюдо крупной спелой клубники и сейчас ставила его на стол. — Игра, флирт — вот все эти ваши одноразовые удовлетворения половой потребности. Это те самые твои девки, которых ты таскал на служебную квартиру, даже не скрываясь. Ничего личного, мол. Просто переспали, без обещаний и продолжений.

— Ну ты так-то не загоняй, зачастую же не просто переспали, а даже немножко влюбились. На пару месяцев, — хохотнул Саня, вспомнив последнее свое увлечение. Красивая баба была, жаркая… он вздохнул.

— А вот когда влюбились, но совсем не немножко — это уже Эрос. Романтичные свидания, наслаждение, ахи, вздохи. Когда кровь бурлит, бабочки в животе. Когда стихи хочется писать и песни петь. Попроси она Луны жареной — побежишь искать лестницу и мангал, чтобы любимую порадовать. Тебе, я знаю, такое проявление знакомо.

— Знакомо, а чего ж такого, — Саня лыбился во все зубы.

— Ничего такого, пока не перешло это все в одержимость. Чувство, что жить не можешь без нее? Ни спать, ни есть не можешь. Когда страстно жаждешь обладать этой женщиной и чтобы она – только твоя, и ничья больше?

— Ну чо спрашиваешь то! Кому ж не знакомо?

— Это самое низшее проявление любви. Греки называли ее Манией.

— Подожди-ка, а не отсюда пошло «маньяк»?

— Я в вашем словоблудии не сильна, но возможно. Человек делается как безумный, он может и украсть, и убить. Опасная одержимость, ой какая опасная. Дальше делай выводы сам.

В Саниной голове напоминанием мелькнуло кино про скандал и погром в доме.

— Низшее, говоришь… И что же с ним делать то?

— Поднимать, что еще.

— Бабуль, любовь не штанга, как ж ее поднимать то? — Саня про себя отметил, что бабка вместо того, чтобы популярно все объяснить, опять своими загадками говорит. Но он на этот раз даже не разозлился, а сидит, чего-то понять пытается, вопросы вот задает.

— А ты правильно сравнил – как штангу и поднимать. Накачивать мышцу любви, — бабка хитро щурилась и явно опять хохмила. – Дальше слушай, чтобы понятно было, куда поднимать.

— Все, умолк.

— Еще Филия была, это будто срединное чувство между Манией и более высокими. Тягучая, порой постыдная, привязанность к кому-то, а иной раз даже к чему-то.

— Бабуль, мне, конечно, неловко… Но по-моему, педофилия — это про оно?

— Ох, милок… Давай не будем о пороках. Следующую они называли Сторге. Это любовь-дружба, любовь-привязанность, любовь-нежность. Так мать любит свое дитя, а дитя своих родителей. Брат любит сестру или друзья друг друга.

— Это как римляне — повально все любили друг друга, —  перебил Саня и заржал.

— Слушай, дурень, внимай, а то так и будешь маньяком. Такая любовь идет от сердца к сердцу, и ей действительно не важен пол и возраст, потому что она может существовать и без Эроса.

— Но с Эросом то куда приятнее, — Саня опять осклабился.

— Да, на том многие счастливые семьи и построены. Нежность, дружба и телесное влечение. Ты вот можешь со своей женой болтать всю ночь, как с лучшим другом и поверять ей тайны сердечные?

— Бабуль, ну ты как это представляешь? Мы бухаем до соплей, потом обнимаемся пьянющие, и я ей жалуюсь на начальника? Или на бабу, которая не дала? А утром отпаиваю рассолом?

— Примитивный ты, милок, — Яга посмотрела на него с такой жалостью в глазах, что Саня покраснел.

— Чо эт я примитивный? – он насупился.

— Не все попойками дружат. У людей интересы бывают общие, прикинь? Музыку оба любят классическую, или историю изучают и по руинам скачут. Кто вместе в горы лезет, кто на лыжах оттуда катает, кто любит на пляже пузо греть или в морские глубины нырять. Как две руки, понимаешь? Одна схватилась за штангу, вторая подхватила вес.

— Ну… Мы женой детей вот дом строили, детей растили…

— Это Прагма. Любовь-партнёрство. Когда дело общее есть – работа, бизнес или дети. Проект там какой надо реализовать или дом построить. Или спину в атаке прикрыть.

— Фига ты модная, даже про бизнес и проекты в курсе. Но не всегда ж все проекты реализуются вот прям полюбовно, без конфликтов.

— Конфликт – это точка роста для отношений. Люди разные, интересы у них разные. Суметь притереть эти интересы, где-то уступив, суметь договориться – для этого требуется любовь. Даже, может, не столько к партнеру, сколько к самому проекту. Сколько семей держится на любви к детям? И договариваются родители между собой, чтобы детям было хорошо. И сколько потом семей разваливаются, когда дети выпорхнули из гнезда. Нет проекта – нет смысла в партнерстве. Эрос? «Да мы уже старые для этих штучек», — говорят они. А дружбы и общих интересов, кроме детей и не было.

— Ну а настоящее то что-то есть???

— Так оно все настоящее. Просто надо осознать, что тебя связывает с человеком и называть вещи своими именами. Иногда можно попробовать и достроить – где-то пофлиртовать, где-то, как ты говоришь, бухнуть вместе или проект новый замутить.

— Ага, ребеночка еще одного заделать, — Саня заржал.

Яга почему-то смотрела на него как-то даже ласково. Словно ждала, пока пройдет у него приступ веселья.

— Высшие проявление любви греки называли Агапэ. Считали, что это соединение Строге и Эроса, но тут они ошибались, поэтому их цивилизация и погибла.

— А на самом деле как?

— В основе этого чувства лежит любовь к Творцу, ну или к Создателю. Вы еще говорите Бог, но это все не совсем точные названия. Назвать то можно любым словом, но я тебе уже говорила, что вне вашего мира нет имен, есть только суть вещей. Да по большому счету и слов здесь нет, только чувства, образы…

— Вон ты как читаешь мысли! Я громко чувствую?

— Я улавливаю твои эмоции и вижу образы, которые вспыхивают в твоем уме перед тем, как ты их опознаешь и подберешь слова, чтобы подумать о них.

— Фигасе бабка, ты мощная. А в моем мире так можно?

— Единицы могут и сейчас, но все поголовно научитесь еще не скоро. Хотя вот с эмоциями у вас дело идет веселее, многие их улавливают, но объяснить пока себе не могут, что именно они чувствуют. Да и отличить свои эмоции от тех, что наловили от окружающих – тоже надо учиться.

— Как учиться?

— Слушать себя, а не телек, — огрызнулась бабка и ушла опять в угол, к своих черепкам.

— Бабулечка-красотулечка, ну ты мне расскажи про агапэ… Не понимаю я, а чую, что понять должен. Как это вообще?

Яга вернулась с плошкой клубничного варенья. Присела на стул, добавила в заварочный чайник еще кипятка. Маленькой ложечкой зачерпнула красную ягоду в тягучем сиропе, положила в рот и аж зажмурилась от удовольствия.

— Сладко!

— Что сладко?

— Агапэ сладко. Когда ты чувствуешь себя всего лишь маленькой ягодкой, одной из тысяч таких же, что растут в полях, — она взяла свежую ягоду из тарелки, что так и стояла на столе нетронутой. Покрутила ее, полюбовалась издалека. — По весне из-под земли пробивается тоненький росточек, появляются листики, потом бутоны. Потом они отцветают и начинают зреть ягодки. Одна побольше, вторая поменьше. Какая-то будет слаще, потому что солнца ей больше досталось, иная так и не созреет, сгнив зеленой. БОльшая часть принесет пользу миру, — бабка положила ягодку в рот, неторопливо ее прожевала с таким довольным лицом, что ее сотрапезник невольно потянулся к тарелке и последовал ее примеру. – А остальные пойдут на перегной, станут почвой для бОльшего урожая в будущем. Все как у людей, чуешь?

— А красиво расписала, но у людей то не так. Один богат, второй бомж, кто-то в Голливуде, а я в окопах. Никак мы ни одного поля ягоды.

— Но все вы одинаковы по сути своей, — Яга сделала ударение на слове «сути» – ягодки, плоды труда Творца. И растете в одном поле. И поле это – тоже плод творения. И дождь, что вас питает, и солнце. Всё как есть одно. Закончится твое лето короткое – уйдешь, чтобы другой весной расцвести и принести новый плод.

— Бабуль, про ягоды ты хорошо завернула, я уже сказал. А с человеками то как? Мы ж не одинаковые, ты мне тут не рассказывай.

— Суть, ягодка моя, у вас одна – человеческая. Значит и надо жить из этой сути: понимать, что все вы в вашем мире одинаковы. Просто каждый сезон приходите в мир в новой оболочке, играете другую роль. Понимаешь? Сегодня ты в окопе – завтра в Голливуде.

— А я, выходит, наоборот живу. Воюю за чужие Идеи, что одна часть людей чем-то лучше другой…

— Больше не будешь, если понял.

— Хочешь сказать, что это так просто и работает?

— А чего усложнять то? Пока не поймешь, что нельзя наступать на грабли – будешь получать черенком в лоб. Запомнил – двигайся дальше.

— Ну допустим. Но про Агапэ я так и не понял.

— Ты когда осознаешь, что все другие – такие же в сути своей как ты сам, первые грабли, считай, обошел. Начинаешь урок со вторыми. Тебе надо будет понять, всё есть одно. Все вы в одном поле. Помог другому, подарил ему радость – в мире стало больше радости, и тебе самому с этого польза.

— Какая? — Саня аж опешил.

— Мир вокруг тебя радостнее стал. Разве ж тебе нравится жить в мире, где все друг друга ненавидят?

— Войны да? Семейные, политические, братоубийственные…

— Ага. Ненависть заставляет литься реки крови.

— Которыми Всадник поит свою Лошадь…

— Верно ухватил. Так вернемся к твоей жене. Она твой день радостнее делала?

— Да какой там, пилила постоянно… то носки бросил, то с работы поздно приехал.

— А убирал твой дом кто?

— Как кто? Она, я то на работе.

— То есть она с детьми успевала убрать в доме, чтобы к твоему приходу все чисто было. Поди и ужин еще готовила?

— Ну а как же!

— А ты поздно пришел, потому что с бабой завис?

— Бабка, ты как то наизнанку все вывернула так, что я получается сволочь! — Саня смотрел на Ягу круглыми глазами. Раньше он с такой предъявы уже закипел бы, а сейчас его накрыло безмерное удивление. – Странно как то все у тебя выходит!

— Не ищи, кто из вас больше виноват, ищи правду. А правда в том, что она тоже обычный человек, несдержанный как ты, обидчивый, да еще и ложное эго у нее разрослось так, что глаза совсем истину видеть перестали. Но чем ты благодарил ее за то, что она делала твою жизнь приятнее? И благодарил ли?

— Нуууу…

— Гну! — отрезала бабка. – Ты все как дОлжное принимал, а когда понял, что теперь она будет делать приятнее жизнь другому мужику, озверел. Так?

— Как маньяк, да? — Саня сник. – Выйду я пойду, пожалуй, на воздух.

— Сиди, слушай, немного осталось нам. Пойми, что каждому встречному надо пытаться подарить радость, на хоть на миг забыв о себе, отказавшись от шепота ложного эго про то, что тебе тоже кто-то что-то должен. Тяжело это, ой как тяжело.

— Прям каждого встречного?

— Вряд ли тебе это по силам прямо сейчас, это уровень святых. Тебе пока задача попроще – самых близких радовать. Каждый день, ягодка моя. Глядишь, и свою жизнь радостнее сделаешь, особенно если будешь помнить, что у Сути твоей одна бесконечная жизнь, а личины она, как актер костюмы, меняет каждый сезон. И если мучает тебя кто, значит с прошлой серии у вас вражда непримиримая. И надо еще сильней стараться радость этому человеку нести.

— Вон оно про что сказано: «Ударили по левой щеке, подставь правую…»

— Как быстро ты все схватывать стал! Но совсем не обязательно позволять кому-то набить себе морду. Важно лишь какие эмоции ты проживаешь в момент, когда тебя ударили. Если ты на долю секунду предположишь, что заслужил этот удар, считай уже подставил правую щеку. Но твоему обидчику знать об этом не обязательно. Не получив ответочки, он сочтет, что это самый лучший способ «договариваться» с другими людьми. И когда-нибудь найдется тот, кто в ответ на удар по одной щеке достанет ствол и шмальнет ему в голову. А ответственность ляжет и на тебя в том числе.

— Ух, как у вас тут все сложно…

— Ничего, если сейчас не дошло, еще десяток жизней помаешься – поймешь.

— Ягусь, я что запомнил: надо замечать всякое усилие своих близких и благодарить их за это, и самому делать приятнее и радостнее жизнь тех, кто рядом. Каждый день выполнять эти два правила – и жизнь наладится. Так? А то в остальном ты сильно сложно навертела…

— И то хорошо для начала будет. Иди теперь, подыши. Авось чего еще поймешь.

Саня открыл дверь и сел на порог, удобно составив ноги на верхнюю ступеньку. Он смотрел в темное небо, где сверкали огромные, размером с блюдце, звезды. Из темноты тянулся запах сырой земли, каких-то лесных трав, кедра и смородины. Где-то под избой трещали сверчки. Саня прислонил голову к косяку. На сердце наконец-то был мир… Он вдруг заметил, что бани, которая была в двух шагах от избы, больше нет. Хотел было встать, посмотреть, да Ягу бы спросить, куда делась вотчина Потапыча. Но зачем? Какой в этом был смысл? Так хорошо и радостно ему не было никогда в жизни, так какая разница: есть баня или нет? Он прикрыл глаза.

Глава 12. Второй шанс

«Наверное, задремал», — подумал Саня, когда проснулся от того, что женский голос кричал над ухом: «Вы меня слышите?».

Он хотел было попросить Ягу не орать в ухо, но в голове опять жила БОЛЬ. Она мешала шевелиться и даже дышать, не то что разговаривать. Саня приоткрыл один глаз. Обзор загораживал какая-то ткань, боковым зрением он заметил, что в темноте мигают красные и синие огни. Мужской голос раздавал приказы: «Да живой, живой. Готовьте носилки! Освободите дорогу! Потапыч! Спасателям скажи, чтоб дверь водительскую вскрыли, заклинило ее. Через пассажирскую нельзя! Черепно-мозговая, осторожно».

Саня закрыл глаза и сказал про себя: «Спасибо, Ягуся. Попробую исправить, что смогу. Я очень постараюсь. Но если справляться не буду, ты уж подмогни мне, будь добра». В ответ его накрыло теплой волной радости, и Саня понял: услышала, согласна.

До Октябрьской революции Россия была глубоко верующей страной, к тому же православные устои были переплетены с древними традиция, которые не отменяли учений Христа, а скорее делали их еще жестче, заполняли нравственными правилами ежедневный быт. Ну что-то типа Церковь веру в Домовых порицает, как мракобесие, но хозяйка никогда не оставит грязную посуду на ночь и нет-нет, да поставит за печку чашечку молочка «батюшке».
И вот этому народу начинают вдалбливать в голову, что Бога нет, а религия — опиум для народа.
И что здравомыслящий строитель коммунизма должен быть атеистом.
Ну допустим. Что же происходит в стране на самом деле? Под этими отрицающими лозунгами?

Масленица идет, проводы Зимы. И опять «вот как вы одной рукой креститесь, другой чучело сжигаете»?

Я тут углубилась в славянскую мифологию и поняла как.
Поясню.
Издревле, например, на Руси порог считался местом сакральным, это такой символ рубежа между миром своим и чужим, враждебным, «этим» и «тем». В очень древних преданиях и легендах есть намеки на то, что под порогом хоронили патриарха, главу семьи и он, даже будучи уже в мире ином, продолжал оберегать свой род от чужаков.
Поэтому с порогом связано масса суеверий: через него нельзя здороваться, что-то подавать, прощаться и т.д. В него втыкают защитные обереги, под него накидывают гадостей недоброжелатели.

Но если про труп под порогом в легендах только намеки, то про кровавые жертвы при строительстве текстов поболее. Якобы в жертву приносили даже людей и младенцев, закапывая их под фундамент дома. А угол над этим местом называли «красным». Про человеческие жертвы всегда говорят аккуратно, но вот жертвы всяких зверушек — петухов или козлов — описываются часто.
И ладно бы, это суеверная языческая традиции.
Но читаем:
«В отличие от язычников, которые замуровывали в фундаменты своих храмов принесенных в жертву младенцев, подростков или жертвенных животных, православные святыни зиждутся на более крепких вещах – на краеугольных камнях, положенных в их основание. При заложении этого камня священники совершают «чин на основание», который включает в себя не только закладывания камня под будущий алтарь, но и воздвижение креста. Камень, положенный в основание храма, делают четырехугольным и высекают на нём крест. Под крестом делают выемку для частицы святых мощей того святого, в честь которого ставят храм или какого-либо другого святого».

Мощи — жертва не кровавая, но определенное сходство с патриархом под порогом я улавливаю — святой будет помогать и оберегать храм и его паству.
И обычай этот, как утверждается, идет ещё от первых апостолов.

Одни ли мы такие, кровожадные и суеверные?
Ни разу. В Восточной Европе вообще полно храмов на костях и из костей, погуглите.
А у Гёте Мефистофель оказался пленником Фауста, потому что не смог перейти через порог с начертанной на нем пентаграммой. По какой-то своей традиции Фауст тоже защищал вход в жилище манипуляциями с порогом.

В Азии вообще уличную обувь с уличной грязью оставляют ЗА порогом, а в любой храм можно зайти только босиком.

Видимо, есть вещи имеющие такое сакральное значение, что веками живут в любой вере и религии.
Как про порог и красный угол. И это я еще про мавзолей и атеистов не рассказывала.

Как в Лаврушинском переулке поселилось искусство

В сегодняшней истории, в отличие от трех предыдущих, не будет чертей, садистов и замученных ими жертв. Этот рассказ – трогательная история любви. Любви к искусству, к Москве и своей стране.

На одной из тихих улочек Замоскворечья, в Лаврушинском переулке, в тени кленов притаился сказочной красоты особнячок с резными дверьми и мозаичными карнизами. Сегодня здесь живет одна из самых больших коллекций русского изобразительного искусства: более 200 тысяч картин, икон, рисунков, скульптур, скульптур и изделия из драгоценных металлов, созданных в период с XI по XX век.

Да и сам дом признан объектом культурного наследия и охраняется государством.

Когда я начала собирать информацию о Третьяковке, то очень удивилась тому факту, что фигура всемирно известного создателя галереи остается как бы в тени. Приводятся только сухие факты:  родился, женился, приобрел то-то у того-то, завещал, умер…

О Павле Михайловиче Третьякове в его время писали фантастически много, но по большей части все о одном: великий меценат, помогал художникам и дальше сотни имен и фамилий кому не дал умереть от голода и подарил шанс творить. Упоминают, что он был успешным купцом и превозносят его за щедрый дар Москве, не пытаясь вникнуть в мотивы этого поступка.

Но как в Лаврушинском переулке поселилось искусство? Каким человеком был Павел Третьяков — владелец этой шкатулки с драгоценностями, которую он подарил всем нам? Была ли это блажь богатого купца, чтобы остаться в истории или методично реализуемый план патриота?

Вот это и хотелось выяснить, когда я начала собирать информацию.

Как работала машина сталинских репрессий

Впервые с темой репрессий я столкнулась лет 5 назад. Я тогда работала в газете и к нам в редакцию пришел послушник Вознесенского храма Сергей Даньшин с просьбой рассказать о судьбе нашего корреспондента Варвары Петровой. Показал несколько десятков копий страниц «Знамени коммунизма» с публикациями журналиста: она в 60-70 годы вела в газете антирелигиозную рубрику и писала статьи, изобличающие религию. Мол, жива ли? Как сложилась ее судьба?

Варвара Николаевна уехала из нашего города очень давно, и как сложилась ее судьба, никто толком не знал. Тогда Сергей попросил узнать, была ли она крещенной. Сказал, что если была в младенчестве крещена, но потом утратила веру, то они будут молиться за ее душу. Ведь по христианским законам она взяла на себя тяжкий грех – отворачивала людей от Бога.

Сергей упомянул еще, что набирает сведения для музея при церкви о невинно убиенных священниках, которые проповедовали и несли слово Божье на кузбасской земле: собирая рассказы и фотографии у детей и внуков, запрашивая информацию в архивах, обращаясь в комиссию по канонизации кузбасских святых, он нашел информацию и о беловских священниках.

Для подготовки первой статьи цикла («Святой из Старобачат») мне предоставили копии документов из архива КГБ: протоколы допросов, решение «Тройки» и выписку из архива о приведение приговора в исполнение.

После первого прочтения протоколов допроса я ревела навзрыд, и потом пару дней еще не могла прийти в себя. На первом допросе разговор со следователем вел сильный человек: «Не участвовал, не обсуждал, сдавать никого не стану, никто мне не помогал, не признаю». Ответы объемные, развернутые, осмысленные.

Второй допрос – через день. И уже по первым ответам видно, что человека сломали, просто уничтожили морально: «Был, виновен, признаю». Только участие других людей в своем «преступлении» не признавал, Бог дал сил.

Третьего допроса не было. В дело подшиты приговор и выписка о приведении приговора в исполнение.

Московская версия

Так работала репрессивная машина в Сибирской глубинке. В церкви Новомученников на Бутовском полигоне, о котором речь пойдет дальше, я купила книгу о московском священнике Владимире Амбарцумове. Там тоже напечатаны протоколы допросов батюшки. И с удивлением обнаружила в этих документах те же самые вопросы, которые задавали в Сибири. Даже формулировочки те же. Один в один.

«Следствие располагает данными, что вы у себя на квартире проводили тайные богослужения. Дайте показания по этому вопросу».

«Вы даете неправдивые показания. Следствие требует правдивых показаний».

«Вчера вы отказались дать показания в отношении лиц, входивших в организацию 1920 г., известных вам сейчас как по месту жительства, так и по месту работу. Следствие настаивает, чтобы вы перечислили их».

«Следствие находит, что ваши показания не искренни, и требует еще раз от вас правдивых показаний».

По этой кальке в 30-е годы было планомерно уничтожено две трети (если не больше) священнослужителей.

Сибирские ссылки и тюрьмы

До этого момента я рассказывала о чужих делах. Но тема репрессий для меня не только журналистская, хотя мои прадеды не были священниками. Один держал большое, крепкое хозяйство на Алтае и был раскулачен и сослан вместе с семьей на север Томской области – в Нарым. Там не пережила голода и холода младшая дочка – Сашенька. Этим именем назвали следующего ребенка – моего деда Александра Ракушина.

Второй прадед имел наглость критиковать председателя: «неправильно, мол, правите». Да еще и прилюдно, на колхозном собрании. Он дважды ездил в лагеря, как в семье говорили: «За язык».

Оба моих предка пережили эту молотилку и дожили до преклонных лет. Поэтому, когда я стояла за забором Бутовского полигона, я думала не только о тех, чьи фамилии написаны на мемориальных плитах

священномученник иерей Анатолий Левицкий

Бывало с вами такое: идешь по городу или по лесу и чуешь – место какое-то нехорошее? У Булгакова в «Мастере и Маргарите» даже квартира нехорошая появилась, на Большой Садовой, 10. Он и описал, как начинают такие места будто притягивать дурные события и тех людей, которые эти события проворачивают.

Вот о таком месте сегодня и пойдет речь. Но в отличие от булгаковской квартиры, оно вполне реальное и даже само его название много лет вызывало неприятный холодок в районе загривка.

Речь пойдет о Лубянке.

Если выйти с Красной площади по старинной улочке Никольская, да пройти ее всю до конца, слушая уличных музыкантов и любуюсь иллюминацией, то выйдешь в аккурат на Лубянскую площадь. Прямо напротив тяжелого монолитного здания, которое даже окрашенное в веселенькие желто-оранжевые цвета выглядит мрачно.

В этом здании с самой революции располагались органы гос. безопасности: сначала ВЧК, которую со временем переименовали в НКВД. Затем контора еще несколько раз меняла названия, пока не стала КГБ, а потом и ФСБ.

Но не чекисты «испортили» эту площадь, скорее они просто выбрали это место, потому что оно задолго до них, как-то само по себе много веков притягивало насилие, несправедливость и смерть.

Как ГУМ демонстрирует отношение власти к купцам и торговле, так Храм Христа Спасителя – иллюстрация взаимодействия государства и церкви и этот выпуск фактически продолжение или если хотите дополнение к предыдущему.

Храм тоже натерпелся… и построили-то его в «чертовом месте», и первого архитектора посадили за растраты, а настоятельница ранее стоявшего здесь монастыря вообще прокляла само место. Большевики храм взорвали, коммунисты превратили в бассейн, а в 90-х отстроили всем миром на народные деньги.

1 мая 2024 года в иностранных пабликах и газетах началась, мягко сказать, шумиха: в Москве на Поклонной горе выставлены боевые машины стран НАТО, захваченные в качестве трофеев в боях на Украине.

1943-48 года подобная выставка размещалась в парке Горького, что близко к Красной площади и зданию министерства обороны. Чем продиктован выбор Поклонной горы сегодня? И почему гора Поклонная?

Первое упоминание о Поклонной горе нашлось в «Хронике Быховца» XVI века века, описывающей события 1368 года — войны между Литовским и Московским великими княжествами. Быховец – это помещик, в имении которого обнаружили эти белорусско-литовские летописи, а литовцы еще с того времени нам не товарищи, как видите.

Почему Поклонная? Тут есть три версии. Одна – языковая, мол, эта место называлось раньше просто горой на Смоленской дороге. На самом деле это никакая не гора, а высокий наклонный холм, далеко за пределами тогдашней Москвы. Но место с уклоном, а за годы приставка поменялась: была Уклонная или Наклонная, стала Поклонная… Фигня-версия, как мне кажется.

Версия вторая — финансовая, но как утверждают историки, самая маловероятная. Мол, поклоном называлась плата за въезд в город, и на этой горе как раз была такая застава, где эту плату и собирали. Не знаю, что не нравится историкам, как по мне – так вполне возможное явление. За въезд в Москву собирали дань еще при Петре I, правда, не со всех подряд, а с не сбривших бороду вопреки указу царя. И сбор был не поклонный, а бородовой. Но заставы по сбору податей были, а значит, вполне могли стоять на этой горе.

Третья версия — географическая. С этого холма открывался прекрасный вид на Москву с золотыми куполами ее храмов, и все приезжающие и уезжающие кланялись здесь Москве. Потому и Поклонная.

Как бы то ни было, на этой горе встречали дорогих гостей и послов с запада. Ну и врагов, чтоб в Москву не шастали, не вынюхивали. Например, в 1612 году здесь состоялась встреча московской делегации с гетманом Жолкевским для передачи царского престола польскому королевичу Владиславу. Это вообще потешная история, отвлекусь на два абзаца, чтоб рассказать.

В феврале 1610 года король польский и он же великий князь литовский Сигизмунд III заключил с Лжедмитрием договор о том, что на российский престол сядет сын Сигизмунда. За эту бумажку Лжедмитрию отрядили войско, которое и захватило половину Московского царства и взяло в осаду Свято-Троицкую лавру. То есть они слепили из какого-то прохиндея наследника русского престола, состряпали бумажку, что он им этот престол должен подарить за военную помощь и снарядили эту самую помощь грабить земли русские!

И вот спустя два года эти твари явились на Поклонную гору встречаться с москвичами, чтобы получить положенное по договору.

А русские олигархи, которые тогда звались боярями, так сцепились в сваре за престол, что устроили переворот и отдали право на престол Владиславу. Лишь бы соседу не достался, называется. Патриоты, млин. Но тут народ вовремя смекнул, что с этими жлобами каши не сваришь. Минин и Пожарский собрали ополчение в Нижнем Новгороде и надавали всей это своре по ушам. И престол отобрали.

Ровно через 200 лет  та же участь постигла еще одного жаждующего власти над землями русскими – Наполеона. На этом же холме он ждал покорных москвичей с караваями и ключами от города. Не дождался, как мы помним. Тоже получил по щам.

В промежутке между этими важными историческими вехами упоминаний о Поклонной горе я больше не нашла, как ни странно. Сказано лишь, что вокруг были просто пастбище села Троице-Голенищева, не подлежащие засеванию и распахиванию.

И вот тут опять интересно:  с 1380 года в подножия горы селились митрополиты и патриархи Московские. И не просто селились, а переносили в эту волость свои резиденции – тогда еще деревянные. В 17 веке построили уже дворец – летнюю резиденцию патриархов. Петр I патриархов разогнал и земли отобрал, а Петр II подарил имение Ивану Долгорукову, но увы… князя через 9 лет четвертовали за измену, а имение передали кому бы думали? Церкви, точнее Святейшему Синоду.

Наполеон, кстати, устроил в старинном храме села конюшни при отступлении из Москвы. Я бы сказала, очень топорно отомстил: нагадил там, где ждал триумфа. А русские отомстили изящно: поставили спустя сотню лет на этом месте Триумфальную арку в знак победы над Наполеоном, «шоб как в Парижах».

Тут надо бы уточнить, что поставили они эту арку сразу после победы, но у Тверской заставы и к 1936 году почему-то разобрали. Но зато собрали в 1968 году в самом правильном месте!

В общем, как-то так и дожили до Великой отечественной. И в 1942 году архитектор Яков Чернихов выдвинул идею поставить на Поклонной горе памятник защитникам Родины, но не тем, которые бились с фашистами, а героям 1812 года.

Сталин сказал что-то вроде: «Хорошее предложение, товарищ Чернихов», но несвоевременное».

В 1947 году Союз архитекторов СССР постановил учредить конкурс на лучший проект мемориального комплекса на Поклонной горе. Сталин его приостановил. Только после смерти вождя маршал Жуков внес предложение о  создании монумента и КПСС согласилось. Спустя еще три года, в 1958 поставили камень: здесь будет памятник.

Почему же Сталин так противился? Вот тут я вдарюсь в теории заговоров, основанных на слухах. Возможно дело в том, что за Поклонной горой была резиденция Сталина, или Ближняя дача, как он ее называл. Построенная в 30 годах она до сих пор остается супер-пупер секретным объектом. Доступ на эту дачу закрыт по сей день, это режимный объект,  охраняется ФСО. Но говорят (самый надёжный источник, не правда ли?), что там есть бункер бомбоубежище и косвенно это подтверждается многочисленными фактами: Сталин жил на этой даче, когда немцы бомбили Москву. Из того же источника (одна баба сказала) утверждается, что под дачей есть толи секретная станция метро, толи автомобильная дорога до Кремля. В этом случае секретность и закрытость хоть как то объяснима. И нежелание Сталина устраивать масштабную стройку на пороге своего дома.
Но это всего лишь мои предположения. Достоверных сведений о мотивах вождя нет.

С момента закладки камня до открытия парка в 1995 году прошло 37 лет. Не обошлось и без скандала. Дело в том, что для устройства парка холм пришлось срыть, против чего в 1987 году на Манежной площади собрались граждане с красными флагами и транспарантами с лозунгами «Сохранить Поклонную гору», «Прекратить строительство на Поклонной горе», «За бережное отношение к памятникам культуры» (видимо, тот камень был значимым памятником), «К ответу саботажников перестройки». Тут без комментариев.

Поклонная гора, главная высота которой располагалась непосредственно у Можайского шоссе и достигала высоты пятого этажа расположенного неподалеку дома, была срыта и передвинута в глубь парка. К горе была добавлена насыпная часть, сделавшая ее значительно выше. Торжественное открытие мемориального комплекса и Центрального музея Великой Отечественной войны состоялось 9 мая 1995 года — в пятидесятую годовщину Победы.

Что здесь появилось в 90??

В Парке Победы были построены три храма разных конфессий, символизирующих многонациональность армии освободителей: православный храм, мечеть и синагога. В 1993-1995 году был построен Храм Георгия Победоносца. Именно накануне дня памяти этого святого Германия признала поражение.  В 1995-1997 годах по инициативе правительства Москвы и Духовного управления мусульман Европейской части России в Парке Победы была воздвигнута Мемориальная Мечеть в память о воинах-мусульманах, погибших в Великой Отечественной войне. А в 1998  состоялось открытие Мемориальной синагоги и памятника «Храм Памяти евреев — жертв Холокоста».

Во-вторых — Монумент Победы – обелиск высотой 141,8 метров. По децеметру на каждый из 1418 дней Великой Отечественной Войны. На отметке 104 метра закреплена бронзовая фигура богини победы Ники с двумя ангелами. У подножия обелиска на гранитном подиуме установлена статуя святого Георгия Победоносца, который копьём поражает змея. Обе скульптуры выполнил Зураб Церетели. Как только его творение обласкали: и зубило, и распятая муха, и то баба на игле, то саранча на игле.

Тем не менее, это самый высокий памятник в России. Он выше статуи свободы в Америке (ее высота 93 метра) и 27,5 метров не дотянул до самого высокого обелиска в мире – Монумента Вашингтону.

В самом парке 5 террас, символизирующих 5 лет войны.  А над 5 водными поверхностями устроено 1418 фонтанов. Опять же по числу дней войны.

Здесь же – вечный огонь памяти погибшим героям, защищавшим Родину. И здесь же – музей с 400  экземплярами боевой техники времен великой отечественной, включая легендарные Т-34 и «Катюши».

Именно в этом месте памяти и славы сегодня и выставлена трофейная техника потомков армий Сигизмунда и Наполеона. Символично, как мне кажется — плохая для них примета, как показала история.