Бывало с вами такое: идешь по городу или по лесу и чуешь – место какое-то нехорошее? У Булгакова в «Мастере и Маргарите» даже квартира нехорошая появилась, на Большой Садовой, 10. Он и описал, как начинают такие места будто притягивать дурные события и тех людей, которые эти события проворачивают.

Вот о таком месте сегодня и пойдет речь. Но в отличие от булгаковской квартиры, оно вполне реальное и даже само его название много лет вызывало неприятный холодок в районе загривка.

Речь пойдет о Лубянке.

Если выйти с Красной площади по старинной улочке Никольская, да пройти ее всю до конца, слушая уличных музыкантов и любуюсь иллюминацией, то выйдешь в аккурат на Лубянскую площадь. Прямо напротив тяжелого монолитного здания, которое даже окрашенное в веселенькие желто-оранжевые цвета выглядит мрачно.

В этом здании с самой революции располагались органы гос. безопасности: сначала ВЧК, которую со временем переименовали в НКВД. Затем контора еще несколько раз меняла названия, пока не стала КГБ, а потом и ФСБ.

Но не чекисты «испортили» эту площадь, скорее они просто выбрали это место, потому что оно задолго до них, как-то само по себе много веков притягивало насилие, несправедливость и смерть.

Лубянская площадь всего в какой-то сотне метров от Красной площади, которую знает турист любой страны миры. И если Красная – украшение и своеобразная визитная карточка нашей страны, то Лубянка – это темная сторона нашей истории.

Речь не о самой площади, а о здание ФСБ. А еще точнее – здание бывшего КГБ. Попасть внутрь мне, само собой, не удалось. Хотя с 1984 года там был открыт музей КГБ, который пользовался невероятной популярностью у иностранцев, в настоящее время он не работает. Есть на Большой Лубянке, 12 историко-демонстрационный зал ФСБ, но это совсем другое здание. А в вход в «Большой дом» — по пропускам и праздношатающимся зевакам там делать нечего. И «дяденьки, пустите поснимать интерьеры» тоже не сработает.

Мне, если честно, и снаружи снимать было ссыкотно. Куча камер наблюдения, люди в форме, машины с мигалками… Чтобы как-то обосновать страх и тревогу, которые сами по себе накатили на меня на Малой Лубянке, моя бурная фантазия начала мне рисовать картинку, что кто-то сейчас со спины подойдет и спросит: «А вы чего это тут третесь? С какой целью снимаете? А не шпионка ли часом?!».

Но люди в штатском торопливо выходили из здания и садились в машины (был конец рабочего дня), охрана в форме смотрела в другую сторону, и до нас с фантазией никому не было дела.

И вообще уже очень давно в подвалах Лубянки никого не расстреливают, не пытают и даже тюрьмы там нет.  КГБ переименовали в ФСБ, площадь Дзержинского снова стала Лубянской, а железного Феликса выселили в «Музеон».

Но давайте по порядку.

Сказания о Кучке и Кучковичах

История Лубянской площади начинается еще раньше истории Москвы. Принято считать, что Юрий Долгорукий основал Москву в 1147 году. В летописях по этому поводу сведения весьма скудные: мол, были деревни недалеко от Москвы-реки, одной из которых владел суздальский боярин Кучко, а владимиро-суздальский князь Юрий его повелел казнить и построить рядом город.

На этот каркас нанизаны две версии:

По одной из них, согласно недошедшей до нас летописи, которой пользовался историк 18 века Василий Татищев — Кучка хотел бежать в Киев со своей женой, которая была любовницей Юрия Долгорукого; но князь настиг их и убил его в Москве. Многие историки, однако, считают это сплетнями.

По другой – князь казнил Кучко за хамство и неповиновение, или даже за попытку отравления. Достоверное не известно, видео тогда не снимали, а записи летописцев… ну не Кучковские же писали историю.

А рассказываю эту историю я потому, что имения боярина Кучки были ровно на месте сегодняшней Лубянской площади. И казнили его, по легенде, там же. И вот тут история начинает подозрительно рифмоваться сама с собой. Кучко, якобы, погиб из-за измены. Через восемь веков Лубянка станет местом, где расследовали дела о государственной измене — в том числе по знаменитой 58-й статье. Совпадение? Разумеется. Исторической связи между этими событиями нет. Но лично я в такие совпадения не верю. И дочитав до конца, вы тоже скажете, что таких совпадений не бывает.

Но вернемся к Юрию Долгорукому. Сыновей казненного боярина князь велел пристроить в дружину своего сына Андрея, а дочку – писанную красавицу Улиту — выдал за него замуж. Земли же присоединил к новому поселению, которое повелел выстроить на берегу Москвы реки. Город, кстати, поначалу назывался Кучко́во, а район нынешней Лубянской площади – Кучково поле.

Андрей Юрьевич (Боголюбский), как я рассказывала в истории про ГУМ, активно строил новый город, но заложенная отцом под него мина замедленного действия в виде родственничков жены однажды рванула. Бояре Кучковы вступили против князя в заговор и зверски убили его ночью, безоружного в княжеском замке в Боголюбово, близ Суздаля. И это опять про измену…

Сами Кучковичи канули в историю, селение Кучково переименовали в Москву, а Кучково поле примерно на 300 лет пропадает из виду.

И вот 1480 году здесь появляются дворы беженцев из Новгорода. Великий Новгород в то время был независимой и очень богатой республикой. А значит жирным и желанным куском для всех европейских соседей. Дважды их притязания отбивал князь Владимирский и Киевский Александр Невский, но новгородцы особой благодарности ему не высказали, более того – после побед выгоняли его восвояси. Однако, Александр таки их прищучил, угрожая отдать на растерзание татаро-монголам, которые до Новгорода так и не дошли. Новгородцы стали… ну скажем так: прислушиваться к владимирским князьям.

А к 1478 году окончательно ослабли и были присоединены к Московскому царству. Царь Иван III приказал новгородцам селиться на кучковом поле. Именно они назвали этот район Лубянкой, в честь Лубяниц — района Новгорода. Но можно предположить с высокой долей вероятности, что свободолюбивые новгородцы после жестокого подавления бунта царя не слишком любили и горячей любви к государству не испытывали.

Но перенесемся еще на 300 вперед. И вот здесь начинается уже другая история — не архивная, а рассказанная через несколько поколений журналистом Владимиром Гиляровским.

«Лубянская площадь заменяла собой и извозчичий двор: между домом Мосолова и фонтаном — биржа извозчичьих карет, между фонтаном и домом Шилова — биржа ломовых, а вдоль всего тротуара от Мясницкой до Большой Лубянки — сплошная вереница легковых извозчиков, толкущихся около лошадей. В те времена не требовалось, чтобы извозчики обязательно сидели на козлах. Лошади стоят с надетыми торбами, разнузданные, и кормятся. На мостовой вдоль линии тротуара — объедки сена и потоки нечистот. Лошади кормятся без призора, стаи голубей и воробьев мечутся под ногами, а извозчики в трактире чай пьют. Извозчик, выйдя из трактира, черпает прямо из бассейна грязным ведром воду и поит лошадь, а вокруг бассейна — вереница водовозов с бочками.

Шум, гам, ругань сливались в общий гул, покрываясь раскатами грома от проезжающих по булыжной мостовой площади экипажей, телег, ломовых полков и водовозных бочек».

Где-то здесь, втиснутая между домами разместилась Консистория. Что это за чудо?

Снова слово Гиляровскому:

«Консистория — слово, теперь непонятное для большинства читателей.

Попал черт в невод и в испуге вскрикивал:

— Не в консистории ли я?!

Была такая поговорка, характеризовавшая это учреждение».

А представляло оно собой местное церковное управление из крупных духовных чинов — совет, и мелких чиновников, которыми верховодил секретарь — главная сила, которая влияла и на совет. Чиновники получали грошовое жалованье и существовали исключительно взятками. Это делалось совершенно открыто. Стоит ли говорить, что поговорка сложилась из-за творящегося там беспредела?

А заведение несправедливого суда здесь тоже, скажете, появилось случайно?

Тогда продолжу цитировать Гиляровского:

«Между зданием консистории и «Мясницкими» номерами был стариннейший трехэтажный дом, где были квартиры чиновников. Это некогда был дом ужасов.

У меня сохранилась запись очевидца о посещении этой трущобы: «Мне пришлось, — пишет автор записи, — быть у одного из чиновников, жившего в этом доме. Квартира была в нижнем этаже старинного трехэтажного дома, в низеньких сводчатых комнатах. Впечатление жуткое, несмотря на вполне приличную семейную обстановку средней руки; даже пара канареек перекликалась в глубокой нише маленького окна. Своды и стены были толщины невероятной. Из потолка и стен в столовой торчали какие-то толстые железные ржавые крючья и огромные железные кольца. Сидя за чаем, я с удивлением оглядывался и на своды и на крючья, и на кольца.

— Что это за странное здание? — спросил я у чиновника.

— Довольно любопытное. Вот, например, мы сидим в той самой комнате, где сто лет назад сидел Степан Иванович Шешковский, начальник тайной экспедиции, и производил здесь пытки арестованных. Вот эти крючья над нами — дыбы, куда подвешивали пытаемых. А вот этот шкафчик, — мой собеседник указал на глубокую нишу, на деревянных новых полочках которой стояли бутылки с наливками и разная посуда, — этот шкафчик не больше не меньше, как каменный мешок. Железная дверь с него снята и заменена деревянной уже нами, и теперь, как видите, в нем мирно стоит домашняя наливка, которую мы сейчас и попробуем. А во времена Шешковского сюда помещали стоймя преступников; видите, только аршин в глубину, полтора в ширину и два с небольшим аршина в вышину. А под нами, да и под архивом, рядом с нами — подвалы с тюрьмами, страшный застенок, где пытали, где и сейчас еще кольца целы, к которым приковывали приведенных преступников. Там пострашнее. Уцелел и еще один каменный мешок с дверью, обитой железом. А подвал теперь завален разным хламом.

В дальнейшей беседе чиновник рассказал следующее:

— Я уже сорок лет живу здесь и застал еще людей, помнивших и Шешковского, и его помощников — Чередина, Агапыча и других, знавших даже самого Ваньку Каина. Помнил лучше других и рассказывал мне ужасы живший здесь в те времена еще подростком сын старшего сторожа того времени, потом наш чиновник. При нем уж пытки были реже. А как только воцарился Павел I, он приказал освободить из этих тюрем тайной экспедиции всех, кто был заключен Екатериной II и ее предшественниками. Когда их выводили на двор, они и на людей не были похожи; кто кричит, кто неистовствует, кто падает замертво…

На дворе с них снимали цепи и развозили кого куда, больше в сумасшедший дом… Потом, уже при Александре I, сломали дыбу, станки пыточные, чистили тюрьмы. Чередин еще распоряжался всем. Он тут и жил, при мне еще. Он рассказывал, как Пугачева при нем пытали, — это еще мой отец помнил… И Салтычиху он видел здесь, в этой самой комнате, где мы теперь сидим… Потом ее отсюда перевезли в Ивановский монастырь, в склеп, где она тридцать лет до самой смерти сидела».

Насколько этому рассказу можно доверять — отдельный вопрос. Документально подтверждено существование московского отделения Тайной экспедиции и применение пыток при политических расследованиях, но именно эта комната и эти железные кольца — уже часть рассказа, который Гиляровский записал со слов современника.

Но можно сказать, что еще задолго до революции, и даже до Екатерины II это было место мягко скажем неприятное. Чисто случайно, конечно же, здесь расположились казематы тайной экспедиции. И случайно в этом же квартале был и городской дом самой Салтычихи – помещицы Дарьи Салтыковой, замучавшей до смерти почти сотню крепостных — в аккурат на углу Большой Лубянки и Кузнецкого моста.

И так же случайно, после пожара 1812 года земли между лубянской площадью и фуркасовским переулком перешли во владение Николая Мосолова — очень богатого тамбовского помещика, академика, коллекционера и гравера. В его имении было несколько зданий, два из которых он сдал под номера земляку-предпринимателю.

«Здесь только наши, тамбовские», — с гордостью говорит один из героев Гиляровского. И знакомит его с жильцами: растленными физически и нравственно лакеями, бывшими холопами и их бывшими хозяевами – обедневшими помещиками; коннозаводчицей тамбовской Языковой, окруженной любимыми собачками и двумя верными барыне дворовыми «девками» — тоже старухами… С отставным кавалерийским полковником, целые дни лежавший на диване с трубкой и рассылавший просительные письма своим старым друзьям, которые время от времени платили за его квартиру». Словом, и про тамбовских волков на Лубянке были в курсе уже очень давно.

Вот на этой благодатной почве страховое общество «Россия» году и запланировало совместный с французами проект – шикарнейшую гостиницу, которая должна была стать лучшей как минимум в Москве. Но что-то пошло не по плану, партнеры рассорились и вместо гостиницы в 1899 году вырос первый корпус доходного дома, а в 1902 0 второй. Первые этажи заняли книжная лавка Наумова, магазин швейных машин Попова и другие торговые лавки, верхние предназначались для съёмных апартаментов. Всего была 51 меблированная квартира, рассчитанная на состоятельных постояльцев, стоимость аренды могла достигать четырёх тысяч рублей в год.

Чуть позже рядом был построен второй – контора грузовой компании «Кавказ и Меркурий».

Строили, конечно же, с размахом — красиво, качественно, на века.

И пришлись они по вкусу Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. А может это пропитанное ужасами, болью и несправедливостью место привлекло внимание основателя ВЧК?
Как бы они ни было, но в 1920 году туда въехал особый отдел московской ЧК. Тогда же отдельно стоящее во дворе здание меблированных комнат «Империал» переоборудовали в тюрьму. Уже в то время площадь стали обходить стороной. Ходил такой анекдот:
«На Лубянской площади встречаются два прохожих. Один спрашивает другого: „Скажите, пожалуйста, где здесь находится Госстрах?“ Тот ему отвечает: „Где Госстрах — не знаю, а Госужас — вот он“, — и кивает в сторону здания ВЧК».

После смерти Дзержинского в 1926 году площадь переименовали, и она стала называться его именем.
Саму ВЧК потом тоже несколько раз переименовывали, пока она в 1934 году не превратилась в НКВД. И вот эти буквы печально известны всему миру.
Вообще зданий чекисты занимали много, но это, на Лубянке было главным и именовалось между собой «Большой дом».
Я не буду сейчас детально углубляться: кто и когда здесь сидел и в кабинетах охраны, и в камерах. Это тема следующего выпуска.
Просто процитирую описание из справочника Жака Росси «Справочник по ГУЛАГу»:
В здании на Большой Лубянке находятся кабинеты следователей, внутренняя тюрьма со 115 камерами, расположенными на 6-ти этажах, и подвалы. Тюрьма рассчитана на 200–500 подследственных. В камерах полы паркетные. В дверях нет форточек, но в каждой — волчок. Это самая фешенебельная тюрьма Советского Союза. Прогулочные дворики на крыше здания; высокий забор заслоняет вид. Это — расстрельная тюрьма. С 30-х годов подвалы спец. оборудованы для расстрелов и пыток».
Справочник Росси нельзя признать историческим документом, а официальные лица категорически отрицают существование подобных подвалов.
Документально подтвержденное расстрельное помещение находилось рядом — в здании на Варсонофьевском переулке.
Но вопросов все равно остается много. Например, в октябре 1941 года в Москве ввели осадное положение. Комплекс на Лубянке был заминирован и подлежал сносу в случае захвата города. Архивы можно было эвакуировать или даже сжечь, но нет. Что же там прятали кроме бумажек?

Когда опасность миновала, мины извлекли, а в 1944 году приступили к реконструкции, которую поручили известному советскому архитектору Алексею Щусеву. Он предложил прервать улицу Малая Лубянка, чтобы объединить два здания в одно и соорудить второй внутренний двор. Изначально получилось вот такое ассиметричное строение, которое «украшало» площадь до 1983 года, пока задумку Щусева не довели до ума.

После 1946 году НКВД несколько раз переименовали, пока не остановились на МВД, а к 1954 его особый отдел стал называться КГБ. Примерно в тоже время стало уменьшаться количество камер в здании. После смерти Сталина количество камер постепенно сокращали, а в 1961 году тюрьму ликвидировали. Большинство камер переоборудовали под офисы и столовую.

В 1958 году снесли фонтан и вместо него на площади появился железный Феликс, который простоял напротив здания гос органов вплоть до августовского путча 1991 года, когда железный Феликс (который на самом то деле отлит из бронзы) был демонтирован и перенесен в парк Музеон, что за зданием нового корпуса Третьяковской галереи.

Еще до этого события и самой площади было возвращено историческое название – Лубянская площадь.

Так уж в нашей стране исторически сложилось, что интересы государства всегда ставились превыше интересов отдельных граждан. И при Юрии Долгоруком, и при Екатерине-матушке, и при Сталине государство здесь по-разному разбиралось с теми, кого считало опасными. А что происходит с этим наследием сегодня — вопрос уже не к истории, а к нам.

Вернуться в Москву